Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 49)
Анна даже не спрашивает, куда их везут. Как во сне выходит из своего некогда прекрасного двора с фонтаном, ныне заставленного сараями и сараюшками для хранения дров – у каждого жильца уплотненного дома в их дворе теперь свой уродливый сарай с амбарным замком. Как комиссар Елизаров снова усаживает ее на заднее сиденье авто. Как забирает Ирочку с собой на переднее, сажает на колени, показывает ей из окна Исаакий, и Манеж, и Медного всадника. Как Ирочка радостно кричит: «Знаю! Знаю! “На берегу пустынных волн стоял он дум великих полн!”» Смешно, по-детски коверкая слова, читает наизусть всё, чему ее Олюшка научила. Как у Олюшки текут слезы: «Там… Остались… Мои куклы. Мои и Машины куклы… Там…» Будто с куклами и последняя связь с сестрой у девочки рушится.
Анна прижимает к себе девочку. Что ей скажешь? Что там и уникальные картины старых мастеров, которые собирала еще бабка матери, и новая коллекция, которую уже продвинутая в искусстве мать собирала. Что там книги мужа, ее тонкое белье, платья, шубы, и богемский хрусталь, и мебель арт-деко, и… и… и… Если всё это еще там. Пропитывается запахом рыбы, которую варят прямо в кабинете. На всем этом теперь топит свою буржуйку дворник Пантелеев, ныне главный в их доме.
Вдруг откуда-то изнутри, как всполох, острое злорадство – дома нет. Но и мать больше в нем не хозяйка! Всполох гаснет. Анне за эту мысль становится стыдно.
Дома больше нет.
Начало мая. Вечер опускается на город не плотной черной завесой, как над морем, а прозрачным серым покрывалом над Невой, через которую по Благовещенскому мосту они переезжают на Васильевский остров.
Как только авто съезжает с моста, комиссар Елизаров совсем другим, не слышанным прежде голосом, почти по-детски, говорит:
– Вот мы и дома!
Так она сказала бы, будь ее дом ее домом.
«Он тоже соскучился!» – мелькает в голове у Анны. И, может, впервые, смотрит на этого мужчину в черной кожаной куртке не как на советского комиссара, а как на вернувшегося домой недавнего мальчишку, втягивающего в себя воздух родного Васильевского острова.
Узкий, притаившийся за набережной с ее невероятными сфинксами, Академический переулок. По прогулкам еще с отцом, позже с мужем, Анна помнит, что это Дом профессуры. Совсем рядом Университет с «12 коллегиями», где преподавал муж, рядом Академия художеств. Комиссар Елизаров привез их в профессорский дом. Уплотнил кого-то? Теперь еще и Анну с девочками привел на голову хозяев? Стыд. Какой жуткий стыд.
Но идти им некуда. В этом городе, в этом мире никого кроме ненавидимого всеми силами души комиссара у них не осталось.
Заходят в квартиру на втором этаже. Высокие потолки. Камин.
Комиссар Елизаров у порога снимает пыльные ботинки. Так не входят в уплотненные жилища. Так входят в свой дом, чтобы не натоптать.
Сняв ботинки, несет Иришку в одну из комнат с двумя большими окнами, аккуратно убранной кроватью, гардеробом, креслами и письменным столом возле окна.
– Кровать для вас троих, конечно, узка. Но можно два кресла для Иришки составить. – Сдвигает кресла, бросает в них одну из подушек с кровати. – Белье и одеяло сейчас найдем. Ванная по коридору направо. Мыло должно там быть. И чистые полотенца. – Выходя из комнаты, кричит куда-то вглубь квартиры: – Я дома!
Комиссар Елизаров живет в профессорском доме? Комиссар уплотнил семью ученого? Или… родился в профессорской семье? Сил гадать у нее нет. Комиссар сказал что-то про ванную! Неужели в этом мире еще есть ванные! И мыло! И горячая вода?!
Просторная ванная с витражным окном.
Анна купает девочек. Мылом моет им головки, их длинные волосы – когда последний раз стригли девочек, не помнит.
По очереди, в полотенцах, относит их в комнату, куда комиссар уже принес простыню для Иришки и второе одеяло. Не очень тепло. Но чисто. И тихо. Девочки засыпают, едва добравшись до кроватей.
Возвращается в ванную. Включает воду. Становится под душ. И стоит. Долго-долго стоит под струями горячей воды, будто надеясь, что они смоют с нее всё, что случилось с ней за последние годы. Чистая вода струится по ее исхудавшему, иссохшемуся телу. Чистая вода.
Переодеться не во что. Всё, что было на ней и на девочках, грязное до невозможности – им не во что было переодеться с самого Чуфут-Кале. Постирала, как могла, мылом, развесила, сильно смущаясь, что в чужой ванной висят ее и детские трусики. Кто знает, высохнет ли всё это до утра, или им будет совершенно нечего надеть? Заматывается в найденную здесь же простыню, выходит из ванной. Вздрагивает.
Пожилой мужчина на коляске в конце коридора. Крутя рукой колесо, подъезжает ближе, протягивает стопку чистого, пронзительно чистого, даже накрахмаленного белья.
– Должно быть впору. Ненадеванное. Из моды давно вышло, уж простите великодушно.
Этого мужчину и его семью уплотнил комиссар?!
Старик смотрит. Протягивает руку.
– Леонид Кириллович, к вашим услугам.
Растерянная, что этот седой красивый мужчина застал ее в таком виде, придерживая одной рукой простыню, протягивает другую.
– Анна… Львовна.
– Львовна! Конечно, Львовна. Теперь узнал вас, Аннушка!
Леонид Кириллович Елизаров. Профессор. Коллега отца.
В детстве ее водили на праздники для детей профессуры. Она в костюме принцессы танцевала около рождественской елки, а маленький сын Леонида Кирилловича был наряжен гусаром. Вот же они на одной из фотографий среди других фотографий в рамочках на стене – она, Анна, ей тринадцать, ее прямые волосы с вечера накрутили на папильотки, другие дети, и десятилетний ангел с длинными шелковистыми кудрями в костюме гусара – сын Леонида Кирилловича Кирюша.
Профессор Елизаров. Комиссар Елизаров.
Леонид Кириллович. Кирилл Леонидович.
Комиссар не уплотнил профессорскую квартиру. Он привез их с девочками… к себе домой. Бритоголовый комиссар, которого она истово боится все два года, и мальчик Кирюша, с которым она играла в шарады на профессорской елке, – один и тот же человек!
Бритоголовый комиссар в куртке бычьей кожи…
Комиссар, который видел, как она застрелила матроса…
Комиссар Елизаров, спасший ее и девочек на вокзале в Ростове…
Елизаров, который привез их с девочками к себе домой в Академический переулок.
Маленький мальчик Кирюша, сын профессора, рано оставшийся без матери…
Круг замкнулся.
Через день, вернувшись поздно ночью и разбудив ее, Кирилл объявляет, что уплотнение в доме на Большой Морской проведено окончательно. В отсутствии бывших хозяев жилплощадь им не положена. Свободных комнат нет.
– Вписали вас в список претендующих. Если комнаты освобождаться будут.
– Освобождаться…
– Умрет кто. Или арестуют, – буднично поясняет Кирилл.
– Я… Мы… Долго вас стеснять не будем. Найдем жилье…
Да где ж его найдешь! С двумя девочками, без работы и без денег.
– Это не обсуждается! – Кирилл, как обычно, решителен. – В восемнадцатом перед отъездом на фронт брал резолюцию Петросовета, что данная квартира не подлежит уплотнению, чтобы отца и старую горничную не тронули. Горничная в марте умерла.
Анна не понимает, к чему ведет Кирилл.
– Для двоих нас с отцом слишком большая квартира. Жить лучше других не имею право.
Странная логика у некогда кудрявого ангела.
– С этого дня Данилина Анна Львовна, Данилина Ольга Дмитриевна, Данилина Ирина Дмитриевна заселены в эту комнату на законных правах. – Достает из кармана бумагу. Ордер. Откуда он знает фамилию? Леонид Кириллович знал ее по фамилии отца, но не мужа. Говорит, как фронтом командует. Без возражений. Вроде бы добро делает, а ощущение строевого шага на плацу. – Олю нужно записать в трудовую школу на Малом проспекте, это бывшая гимназия, я в ней учился. Иру отдать в ясли. Тебе завтра выходить на работу. В ДИСК – Дом искусств на углу Мойки и Невского. Там издают журнал «Дом искусств», первый номер зимой вышел, готовят второй. Нужен секретарь с навыками машинописи. Положен паек. Через Неву ходить придется. Транспорт работает плохо, билет на трамвай двести пятьдесят тысяч. Придется пешком.
Анна молчит, не знает, что сказать. Не спрашивать же, почему он вдруг перешел «на ты»?
– Что так смотрите, Анна Львовна? – Снова «на вы». – Чем-то недовольны?
– Она довольна! Довольна! – кричит проснувшаяся и выбежавшая в коридор Иринка, обхватив Кирилла за ногу. И самый страшный, пугающий Анну до смерти бритоголовый комиссар весело раскачивает ее дочку на ноге.
– Вы… Кирилл Леонидович… сделали для нас много больше, чем… чем можно было надеяться… Но… – Перехватывает дыхание. – Последняя просьба есть. Больше не знаю, кого просить. – Анна вдыхает и с трудом выговаривает: – Мои мать, муж и средняя дочка… Маша… С ними связь потеряна. Последнее письмо в Крыму получали осенью девятнадцатого. Из Ниццы. Мы должны были к ним плыть…
– Не уплыли? – вскидывает вверх бровь комиссар.
– Так получилось. На другие письма ответа не было.
– Анна… Львовна! Вы понимаете, что ваша мать была, а возможно, и остается видным деятелем кадетской партии? Расформированной и запрещенной в Советской России. Любые контакты с ней могут навредить вам… И девочкам.
Вот и всё. Последняя надежда найти свою Машеньку растаяла на глазах. Просить больше некого. В новой власти у нее нет связей.
Оля сдает экзамены в трудовой школе. С языками, историей и литературой всё отлично. Теперь нужно арифметику подтянуть – после пропажи Саввы заниматься с девочкой было некому. Леонид Кириллович обещает за май до конца учебного года по арифметике Олю подтянуть.