Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 48)
Приехавший на авто человек, в поразительно хорошем для шофера пальто и хоть и сильно потертой, но дорогой шляпе, спрашивает, где их багаж. Анна только разводит руками. Какой у них с девочками багаж, один холщовый мешок и только. Осенью семнадцатого иначе отсюда уезжали, грузчики долго грузили их чемоданы, сундуки и саквояжи, муж нес скрученного в рулон Вермеера, мать прижимала к груди Машиного медвежонка с драгоценностями императрицы. Теперь вся их жизнь в одном почти пустом холщовом мешке.
Отъезжают от Московского вокзала. Кирилл в своей неизменной кожанке громко ругает человека за рулем:
– Отправка сырья должна была быть завершена еще двадцатого числа! Даже в Крыму, где начали значительно позже, с этим справились! А вы здесь всё провалили! Сроки сорвали!
Человек за рулем в пальто и шляпе, который оказывается не шофером, а «ответственным сотрудником», перепуганно оправдывается.
– Товарищ Елизаров… Кирилл Леонидович… мы… я…
Кирилл его оправданий не слушает, продолжает изучать пачки бумаг, которые передал ему человек в шляпе.
– Рембрандт где? Где в списках отправленный Рембрандт? Где Рубенс?
В другой ситуации Анна спросила бы и про Рембрандта, и про Рубенса, так соскучилась по разговорам о чем-то высоком, а не только о крупе и сухарях, но не теперь. Теперь она всматривается в свой город. И не может вместить в себя эти два чувства – бесконечной захлестывающей ее радости от возвращения в свой город и ужаса от его неузнавания.
Всё на месте. Всё здесь. Всё, о чем она даже не помнила, не разрешала себе помнить за те годы иной жизни – и магазин Елисеева, и Гостиный двор, армянская церковь в глубине домов напротив…
Все есть. И все другое. Без гулкой нарядной толпы возле магазинов, парков и синема. Без старых вывесок и реклам. С кумачовыми растяжками на фасадах домов.
Свой и чужой город.
– Это Невский! – ласкает губами давно не произносимое название проспекта Анна.
– Проспект Двадцать пятого Октября, – поправляет комиссар Елизаров.
– Моего дня рождения?! – изумляется Иринушка. – Мама! Оля! В честь моего дня рождения такую большую улицу назвали!
– В честь твоего! – кивает Анна.
Олюшка огромность города за три с половиной года успела забыть, но теперь многое вспоминает.
– Аничков мост! Кони Аничкова моста! Мисс Пилберт рассказывала, – вдруг вспоминает и скульптуры Клодта, и давно ушедшую из их жизни гувернантку Олюшка.
– Кто это? – Гувернантку старших девочек Ирочка не помнит.
Младшая девочка ошарашена. Она за свои три с половиной года, проведенные в крымском имении, никогда еще не видела таких больших городов. Теперь испуганно и восхищенно смотрит на высокие дома, на длинный, бесконечно длинный Невский проспект, на высокое северное небо.
– А я здесь жила?
– Жила. У меня в животике. Вместе с тобой ходили по этим улицам.
– И что делали?
А что они делали?
Что она делала, когда беременная летом и осенью семнадцатого выхаживала по этим улицам, совершенно не замечая – как она могла всего этого не замечать? – всё, что творилось с ее городом, ее страной и ее миром?
– Что делали? Стихи читали.
– Какие стихи?
Какие?
«Имя ребенка – Лев, имя матери – Анна…» Не скажешь же теперь дочке, ее доброй, ласковой, сильной, очень сильной дочке, что хотела сына и только сына.
«Твой сын за бездной…» Предсказательница в Коломне. Странные птицы без клетки, и карты небесных сфер на столе. Рыжеволосая бестия и патлатый комиссар в авто…
Патлатый комиссар… Патлатый…
– Прописать вас нужно будет. В Петрограде теперь обязательная прописка, – говорит, не оборачиваясь, с переднего сиденья Кирилл.
Прописка… В своем доме? Зачем?
– И работу найти. Без работы карточку не дадут. Без карточек продуктов не купить.
Она даже не подумала, что, когда они доедут до дома, жизнь в Петрограде не будет прежней. С горничными, кухарками, гувернантками и привратником. Что ей снова нужно будет думать, чем девочек кормить…
Поворачивают с Невского налево. Мимо «Астории». Мимо Великого Исаакия – у девочек от восторга перехватывает дыхание. Останавливаются около их дома на Большой Морской.
Дом их и не их.
Нет привратника у входа. Парадный подъезд заколочен. Окна завешены темной тканью. Ее родной дом. И чужой.
– Теперь много где парадные заколочены. Где черный ход? – спрашивает Кирилл.
Анна кивает в сторону ажурных ворот, ведущих во двор. И с чудовищной ясностью вдруг понимает, что напрасно так мучительно долго добиралась до дома.
Кирилл велит Оле поддерживать маму, от слабости она может упасть. Сам берет их мешок и Иришку на руки и идет во двор. Заходят с черного хода. Анна в своем доме ничего не может узнать.
В главном холле сапоги, шкафы, прочий грязный скарб. Керосинки прямо на каррарском мраморе камина и на резных столиках в прихожей.
Люди снуют. Странные люди снуют. Кто все эти люди в их доме?..
– Куда вас? – Кирилл оборачивается, смотрит на Анну. – Где ваша комната?
– Наша комната? – не понимает Анна.
– Это дом наш, – говорит Олюшка. – Моя с Машей комната наверху. Мамочкина спальня на втором этаже. Папочкин кабинет на первом. Бабушкина гостиная и каминная здесь, налево.
Анна не успевает дернуть дочку за рукав, лишний раз говорить комиссару, что они из буржуазных недобитков, не сто́ит.
– Уплотнили, ясное дело, – уверенно говорит Кирилл, пересаживая обнявшую его за шею Иришку с одной руки на другую. – В восемнадцатом еще уплотнили. А ваша комната теперь где? Комнату вам какую оставили?
– Комнату?
Анна понимает, что ни разу за всё время, пока реквизировали, уплотняли, отнимали имение в Крыму, ни разу за все эти годы ей не пришла в голову простая мысль – что в столице дом и прочее имущество княгини Истоминой реквизировали и подавно. Как она могла об этом не подумать?!
– Не оставляли нам комнат… Мы не были здесь с сентября семнадцатого…
Как могла не понять такой простой и очевидный факт: если отобрали крымское имение, то почему должны были оставить дом на Большой Морской? Как могла не подумать? И так наивно представлять себе и большой дом, и прислугу, и дворника…
Дворник Карп, который в семнадцатом году стал бегать на митинги и перестал сметать с улицы собачьи нечистоты, отчего она невольно наступала в скрытые за желто-багряными листьями кучи и пачкала модные ботики, последние из купленных, которые теперь, истоптанные и прохудившиеся, у нее на ногах…
Дворник Карп с кастрюлькой, из которой воняет рыбой, появляется из кабинета матери. Смотрит на Анну. Как на привидение.
– Хм. Барышня приехали… – Кряхтит. – Не ждали… – Смотрит на Кирилла в революционной кожанке. Раз комиссар рядом, то барыня, видать, по закону вернулась. Рапортует: – Заселили дом бывшей княгини Истоминой нуждающимися рабочими. Согласно решению Петросовета. Председатель домкома я. Пантелеев моя фамилия. Список жильцов предоставить могу. Все комнаты заняты…
– И моих кукол больше нет? – тихо спрашивает Оля.
Ни кукол. Ни книг. Ни картин. Ни альбомов с фотографиями. Ни чистого белья. Ни одежды. Ни горячей ванны.
Анна стоит и не может понять: как же она не подумала, что и здесь, в Питере, у нее больше нет дома?
Идти в этом городе им с девочками некуда.
– Писать хочу, – говорит Ирочка.
И Анна начинает оседать на пол.
Вступление в поэты
– Поехали.
Комиссар Елизаров успевает поставить Иришку на пол и подхватить Анну.
– Завтра с уплотнением будем разбираться.
– У нас все доку́менты на кажного проживающего! – бежит следом бывший дворник Карп. – Свободных комнат нету!