Елена Афанасьева – Моя мама сошла с ума. Книга для взрослых, чьи родители вдруг стали детьми (страница 30)
В каком городе живет, сказать не может.
И внуки время от времени сомневаются, что бабушка их узнает. Хотя на Новый год я не выдержала, попросила сиделку тихо спросить у мамы, кто это вместе со мной пришел их с папой поздравить. Мама долго путалась, но потом все же сказала, что внуки…
Еще мне удалось оформить генеральную доверенность от них двоих на меня.
Пугали большими суммами за вызов нотариуса на дом. В итоге нашла ближайшего к дому родителей нотариуса – почти в их дворе, сходила на прием, там заранее составили документ, внесли все паспортные данные, после чего нотариус пришел на дом, задал несколько вопросов, предварительно попросив меня выйти, мама и папа подтвердили, что я их дочь, что они мне доверяют, и смогли расписаться.
Теперь у меня генеральная доверенность сроком на десять лет. Нужна пока в основном, чтобы можно было снять пенсию – пин-код от своей карточки папа, конечно же, не помнит, а у мамы, как оказалось, и карточки никогда не было. Мои живущие в цифровом мире дети с изумлением разглядывали сберкнижку и не могли понять, как она работает.
Дальше – оформляем инвалидность. Двум родителям сразу. Не произнося при них слов «инвалидность» и «психоневрологический диспансер».
Тянется это уже больше половины года: шесть месяцев больные должны состоять под наблюдением в ПНД, только потом вам выдают направления на обследования других специалистов и анализы, которые нужно сдать обязательно в своей районной поликлинике и которые к моменту заседания комиссии должны быть свежее одного месяца.
Миссия почти невыполнимая. Но не всё так страшно, как мне казалось. Из поликлиники по месту жительства больного вызывается на дом врач, он же передает информацию другим профильным врачам и направляет их к вам на дом. Всё, кроме флюорографии, можно сделать на дому по полису ОМС. Флюорографию тоже по полису, но в поликлинике. Папу свозили, тем более что он в это время сильно кашлял, лучше было провериться, а маме невролог или терапевт должны написать, что в силу состояния больного это исследование невозможно.
Когда дадут группу, эту процедуру нужно будет повторять три года подряд, пока не дадут инвалидность бессрочную.
Зачем? Пока для экономии. Для двоих родителей, у которых не только неврологические и психиатрические назначения, но и сопутствующие заболевания, на лекарства в месяц уходит весьма ощутимая сумма, а при инвалидности часть лекарств бесплатная. Кроме того – стараюсь в такую бездну не заглядывать, но… – при ухудшении состояния можно будет рассчитывать и на другие бесплатные опции, о которых в своих историях в этой книге рассказывают мои добровольные соавторы, чьи родные находятся на следующих, более тяжелых стадиях деменции…
Дальше – осенью отцу вдруг становится лучше. Перестал собираться «домой, в Ростов». Вспоминает про день рождения мамы.
Но «лучше» имеет и обратную сторону. Папа несколько раз уже, стоило сиделке не уследить, отвечает на звонки на домашний номер и соглашается с предложениями звонивших – то окна чем-то замазать (это стеклопакеты-то!), то какое-то цифровое телевидение подключить. На сетования сиделки, что нужно было передать ей трубку, решительно заявляет, что он здесь «хозяин!». Приходится сиделке отлавливать этих «предлагал» на подступах к подъезду, объяснять про деменцию у несостоявшегося заказчика. А сколько таких услуг навешивают пожилым людям с разными стадиями деменции, за которым некому проследить!
Еще папа просит вернуть свой мобильный телефон. Начинает иногда нам звонить. Но кроме нас звонит и коллегам и друзьям, которых вводит в заблуждение, что вот-вот прямо сейчас придет, прилетит или приедет. Многие друзья, не зная обо всем произошедшем или зная только часть про операцию на сердце, радуются бодрому голосу отца. Назначают встречи. И потом приходится буквально не выпускать отца за порог. Потому что собирается ехать на встречу то «на метро», то «на своей машине, отдай мне ключ!»
Слышать, что врачи не разрешают ему садиться за руль, отец не хотел и не хочет. При каждой встрече со мной или внуками требует ключ от машины. Приходится делать вид, что ключ забыли. Пока проходит.
Везем его на встречу с друзьями и коллегами (тоже уверял, что сам поедет на метро, но, конечно, отвезли-привезли). И коллеги говорят, что папа «в форме», вполне адекватен, только белые-белые его волосы отросли, «как у старого пирата». После доброй критики друзей папа даже просит внучку его постричь, а полгода до этого прежде всегда аккуратный папа не замечал длины волос и стричься отказывался.
– Вытащили вы его! – говорит пришедший в гости папин друг. – Вытащили! Выходили!
Папин друг меня хвалит, я киваю. Но знаю, что всё не так хорошо, как ему кажется.
Как сказала врач, поставившая отцу диагноз, «вся наша борьба теперь будет идти за то, чтобы они как можно дольше могли обслуживать себя самостоятельно». Проще говоря, сами могли есть и ходить в туалет.
Да, я знаю, что лучше им быть уже не может. Может быть только хуже.
Но пока же не хуже. И я учусь это ценить.
А еще я теперь знаю ответ на вопрос, который так мучил меня первые дни и недели с начала болезни отца: «Для чего это мне?» Не «за что?!», а именно «для чего?».
Для того, чтобы я внутри себя наконец перестала быть маленькой испуганной девочкой, какой остаюсь много лет, несмотря на возраст, карьеру, достижения и прочее. Чтобы поняла, с чем из всего, что заложили в меня родители, настало время расстаться… И что они – в силу собственного воспитания, существовавших в ту пору в нашем обществе и в их роду устоев, в силу особенностей характера, наследственности и всего прочего – заложили в меня много такого, с чем мне трудно, практически невозможно жить. И все мои силы, весь энергетический потенциал уходят на преодоление этого заложенного, что до недавнего времени я априори считала нормой.
И только теперь, после всего произошедшего, осознала, что это не норма. Что я слишком долго была «послушной девочкой», «хорошей дочкой». Что я могу и хочу это в себе исправить. Но это уже тема другой книги…
А еще, чтобы лишний раз подумала, чем обязана в жизни родителям.
И чтобы успела еще раз – до дрожи в голосе, до стука сердца – понять, что это счастье, когда у тебя есть папа и мама!
И пусть они сидят на диване, бессмысленно смотря телевизор. Они есть!
И у меня в запасе еще несколько лет, месяцев или дней, пока они меня узнаю́т. Пока они мне рады. И я могу их обнять и сказать, как я их люблю! И услышать в ответ, что они любят меня!
Пока я их дочка.
И пока они вместе.
Другие истории
Не я выбрала эту специализацию – тема выбрала меня. Не успела я еще закончить ординатуру, как семья моих близких друзей столкнулась с этой проблемой. Их замечательная бабушка, к сожалению, ныне уже покинувшая этот мир, начала говорить странные вещи: утверждала, что ее кусают блохи, хотя все понимали, что никаких блох нет. Потом бабушка начала рассказывать, какую мерзость из соседнего дома лучами ей в голову передают. В этой семье врачей было достаточно, и они быстро поняли, что нужна профессиональная помощь. Никого из старших товарищей я найти не смогла и занялась вопросом сама, поскольку базовое образование позволяло.
И обнаружилось, что подобных ситуаций даже вокруг меня достаточно много. И люди оказываются в растерянности: к кому вести такого родственника – к неврологу, к психиатру, к геронтологу? Область специфическая, и не все неврологи, не все психиатры представляют, как правильно лечить, как разграничивать состояния, какие особенности дозирования препаратов.
Стоило пройти слуху, что я одной такой бабушке помогла, как меня с тех пор передают из рук в руки, потому что таких бабушек даже в нашей медицинской тусовке оказалось более чем достаточно. Почему такой дефицит неврологов – специалистов в этой сфере, мне сложно понять. Население стареет – спрос на эту узкую специализацию растет.
За пределами Москвы тем более сложно найти знающего специалиста. Вызов невролога к моей тете, живущей в другой области, закончился скандалом. Невролог из поликлиники назначил пирацетам – зачем?! У моей тети болезнь Паркинсона, все признаки налицо, от двери видно! Еле убедила ее принимать нужные лекарства, а убедить было сложно: она привыкла, живя в сельской местности, не обращаться к врачам. А еще и по телевизору сказали, что болезнь Паркинсона не лечится – для моей тети врач из телевизора гораздо больший авторитет, чем я.
Да, по телевизору не соврали: болезнь Паркинсона не лечится, но забыли сказать, что прием препаратов позволяет сохранить способность к самообслуживанию на гораздо более долгий срок, а если стадия начальная, то и полностью ее восстановить. И так же при всех нейродегенеративных заболеваниях пожилого возраста – на поздних стадиях лечение тормозит развитие болезни, на ранних стадиях можно что-то отыграть.
Согласилась тетя, только когда болезнь уже мешала встать с кровати. Убедить, что болезнь лечится, дать таблетки, дождаться эффекта, чтобы тетя поверила и начала принимать лекарства сама, стала сама себя обслуживать – это были отдельные бои без правил. На четыре недели я уехала из Москвы, сидела с ней. Дальше нужно покупать препараты: из Москвы я все время возить не могу. Не маленький город, а такое ощущение, что болезни Паркинсона в городе, кроме моей тети, нет ни у кого – в аптеках о нужных лекарствах даже не слышали!