Элен Ош – Свекор. Моя. И точка (страница 12)

— Телефон, — отвечаю я просто, не отпуская ее. — А я всегда знаю, где мое.

Она пытается отстраниться, чтобы посмотреть мне в лицо, но я не даю. Сейчас нельзя. Сейчас любая дистанция – это риск, что она снова сорвется в бегство.

— Я прочитала твои сообщения, — шепчет она, уткнувшись лицом мне в грудь.

— И что? — спрашиваю я, все так же тихо. — Ты решила, что твое место здесь, в ночи, у чужого подъезда? Что это лучше, чем быть со мной?

— Я не хотела быть твоей проблемой! — в ее голосе прорывается отчаянная нота. Она вырывается, наконец, отстраняется, и в ее глазах, так близко, я вижу не испуг, а боль. Ту самую, что грызла и меня. — Из-за меня у тебя война с сыном, с моим отцом! Я разрушаю твою жизнь, Герман!

Я беру ее за подбородок, заставляю смотреть на себя. В тусклом свете ее лицо кажется хрупким, почти детским.

— Слушай меня. Ты не проблема. Никогда не была. Макс – проблема. Сергей – проблема. Лина – проблема. А ты… — я делаю паузу, ловлю ее испуганный взгляд. — Ты – единственное, что имеет значение. Та, что заставила меня почувствовать себя живым за последние… черт, да за последние двадцать лет.

Она замирает, глаза широко раскрыты.

— Ты ушла, и в моем доме, в моей жизни образовалась пустота. Такая, что дышать нечем. Я не могу работать. Не могу спать. Я ездил по всему городу, как сумасшедший, искал тебя. Потому что без тебя все это – прах. Деньги, власть, этот чертов пентхаус… Все это не имеет смысла, если в нем нет тебя.

Я вижу, как по ее щекам текут слезы. Она не пытается их смахнуть.

— Я думала… я думала, ты разозлишься. Прикажешь вернуться. Станешь таким, как все.

— Я злился, — признаюсь я. — Первой моей мыслью было найти тебя, запереть и никогда не выпускать. Но это был бы я – старый, властный ублюдок, каким ты меня, наверное, и считаешь. А потом… потом я понял. Сила не в том, чтобы удержать силой. Сила в том, чтобы позволить уйти. И надеяться, что ты вернешься. Добровольно.

Я отпускаю ее подбородок, провожу большим пальцем по мокрой от слез щеке.

— Я не приказываю тебе вернуться, Аля. Я прошу. Вернись. Потому что я не могу без тебя. Потому что я… — глоток воздуха. Слово, которое я не говорил никому и никогда, давит горло, обжигает изнутри. Но оно – единственное, что имеет вес. Единственная правда. — Потому что я люблю тебя.

Она замирает, словно не веря своим ушам. Ее губы чуть приоткрыты, в глазах буря из неверия, надежды и той самой, порочной, всепоглощающей связи, что с первой секунды связала нас.

— Ты… любишь меня?

— Да, черт возьми. Люблю. Твою глупую, благородную душу. Твою силу. Твою нежность. Все. Я люблю тебя. И если ты хочешь уйти – уходи. Я не стану тебя удерживать. Но знай: мой мир умрет вместе с тобой.

Она смотрит на меня долго-долго. Вглядывается в лицо, будто ищет следы лжи. Но находит только боль. Пустоту. И любовь.

Потом ее рука медленно поднимается и ложится мне на щеку. Холодные пальцы касаются кожи, и от этого прикосновения во мне все сжимается в тугой, болезненный комок ожидания.

— Я так испугалась, — шепчет она. — Испугалась, что потеряла тебя. Что сама все разрушила. Я не хочу никуда уходить, Герман. Я хочу быть с тобой. Только с тобой.

И она поднимается на цыпочки и целует меня. Нежно, несмело, но с той самой самоотдачей, что сводит меня с ума. В этом поцелуе капитуляция и победа. Не моя над ней. Наша. Над всем миром, что пытался нас разлучить.

Я обнимаю ее, прижимаю к себе, чувствуя, как ее худенькое тело приникает ко мне, ищет опоры и тепла.

— Поехали домой, Алечка, — говорю я, и мой голос снова обретает твердость, но теперь в нем нет приказа. Есть обещание. — В наш дом.

Она кивает, пряча лицо у меня на груди.

— Домой.

Глава 19

(Аля)

Машина плывет по ночному городу, и я плыву вместе с ней, растворившись в его тепле, в его запахе, в прочном убежище его руки на моем колене. Мир за тонированным стеклом больше не враждебный и холодный, а просто – фон. Украшение к нашей истории.

«Не переживай, я с ним. Он нашел меня. Все хорошо. Позвоню завтра, объясню все. Спасибо за все, родная».

Отправляю смс Маше и выдыхаю, откидываясь на подголовник. Чувство вины перед подругой еще тлеет где-то на дне, но его тут же заливает волна другого, нового чувства – абсолютной, безоговорочной правильности происходящего. Я не сбежала. Меня нашли. Я позволила себя найти.

Герман не говорит ни слова, но его большой палец медленно, ритмично водит по моей коже поверх кашемира. Этот маленький, почти неосознанный жест говорит больше любых клятв. «Ты здесь. Ты моя. Я не отпущу».

Мы въезжаем в знакомый подземный паркинг. Лифт возносит нас в самое небо, и на этот раз у меня не закладывает уши от высоты, а лишь слегка кружится голова от предвкушения.

Двери раздвигаются в тишину пентхауса. Он входит первым и останавливается, вдыхая воздух своего владения. И замирает. Его спина напрягается.

— Мы оба пахнем дорогой, — говорит он тихо, оборачиваясь. Его взгляд мягок, но в глубине – усталая ярость тех двух суток. — Пылью, чужими домами и страхом. Я не хочу, чтобы это оставалось на тебе. Ни одной секунды.

Он подходит ко мне, и его пальцы касаются моих волос, вдыхая запах чужого шампуня. В его глазах – не отвращение, а решимость. Решимость стереть все следы нашей разлуки.

— Пойдем, — его голос не оставляет места для возражений, но звучит не как приказ, а как приглашение к ритуалу. — Нам нужно смыть с себя все, что было без нас.

Его пальцы переплетаются с моими, и он ведет меня в ванную. Огромная комната, отделанная мрамором, залита мягким светом. Он распахивает дверь душевой кабины, включая воду. Горячие струи с шипением бьют по стенам, наполняя пространство паром, который скрывает нас от всего мира.

Он поворачивается ко мне, и его руки находят пуговицы моего кардигана. Расстегивает первую. Вторую. Ткань тяжелая, дорогая, падает на пол бесшумным темным облаком. Потом свитер. Я остаюсь в брюках и лифчике, кожа покрывается мурашками от прохлады и его пристального взгляда.

— Все, — шепчет он, и его пальцы расстегивают пряжку на моих брюках.

Я помогаю ему, стягивая с себя все, пока не остаюсь совершенно голой перед ним в клубящемся пару. Воздух кажется густым, наполненным ожиданием.

— Теперь ты, — говорю я, и мой голос звучит хрипло от волнения.

Он медленно, позволяя мне насладиться каждым движением, снимает с себя одежду. Рубашка, брюки, белье. И вот он – весь. Могучий, реальный. Я вижу татуировки во всей их красе. Не кричащие картинки, а сложное, темное искусство, подчеркивающее рельеф его мускулатуры. На мощной груди раскинулся замысловатый узор, похожий на орнамент стального доспеха, а его руки, от плеч до запястий, оплетают такие же витиеватые, гипнотические рисунки.

Его тело – карта пережитых за эти дни бурь. Напряженные мышцы, легкая испарина на коже, и его член, уже тяжелый и готовый, свидетельствующий о желании, которое не усмирили ни усталость, ни отчаяние.

Он вводит меня под струи воды. Она обжигающе горячая, почти болезненная, но это желанная боль очищения. Он берет гель с насыщенным, древесным ароматом, своим ароматом, и выливает мне на ладони.

— Мой меня, — просит он, и в его просьбе – доверие, которого раньше не было.

Мои руки скользят по его груди, по животу, по сильной спине, скользя по шершавым линиям татуировок. Я втираю гель в его кожу, смываю с него усталость и гнев. Он стоит, закрыв глаза, его лицо расслабляется. Потом он берет гель.

— Моя очередь.

Его большие, шершавые ладони ложатся на мои плечи. Он втирает гель, с силой массируя затекшие мышцы. Его движения уверенны, но не грубы. Это не маркировка территории, а забота. Смыть чужое и вернуть свое. Он поворачивает меня, и его пальцы скользят по спине, вдоль позвоночника, к ягодицам, смывая следы моего бегства. Потом он снова поворачивает меня к себе.

Вода льется на нас обоих, стекая с его волос по лицу, с его груди по жесткому животу. Он наносит гель на мою грудь, и его руки смыкаются на моих грудях. Сначала просто моет. Потом его большие пальцы находят соски, уже набухшие и твердые от воды и его близости.

— Вот так, — шепчет он, и его пальцы начинают движение: плавные круги, сжатия, заставляющие меня выгибаться. — Ты вся горишь для меня.

Он наклоняется, и его губы смыкаются на одном соске. Его язык, горячий и влажный, ласкает его, покусывает, а пальцы продолжают свою работу со второй грудью. Я стону, хватаюсь за его мокрые предплечья, чувствуя, как ноги подкашиваются, а внизу все сжимается в тугой, дрожащий комок желания.

Желание быть не просто чистой. Желание быть его. Всей. Без остатка.

— Я тоже... хочу тебя чувствовать, — вырывается у меня прерывистый шепот.

Медленно, почти в трансе, я опускаюсь перед ним на колени прямо на мокрый пол душевой кабины. Вода льется на меня, но мне все равно. Есть только он.

Перед моим лицом его член. Налитый кровью, мощный, с напряженной головкой, с которой стекают капли воды. Я протягиваю руку, обхватываю его. Кожа бархатистая и обжигающе горячая, а под ней – стальной стержень. Я чувствую его пульсацию, его жизнь.

— Герман... — шепчу я и, не отрывая от него взгляда, провожу кончиком языка по всей длине, от основания до головки. Чистый, солоноватый вкус его кожи.

Он издает сдавленный стон, его рука мягко ложится на мои мокрые волосы.