Элен Блио – Пышка для кавказца. И смех и грех (страница 17)
Вот так просто. Одно слово. Веса в нём — на тонну.
— Почему это он должен отвалить? — вырывается у меня. — Он мой жених. У нас свадьба.
Дагир смотрит на меня. Глаза темнеют.
— Хрен тебе, а не свадьба.
Одним движением выхватывает у меня букет, швыряет в сторону Димы. Тот не успевает среагировать — цветы бьют его по лицу.
— Э! — орёт Дима.
Но Дагир уже хватает меня на руки.
— Ты что! — брыкаюсь. — Поставь!
Замирает на секунду. Смотрит на меня сверху вниз. Щурится.
— Стоп. Ты что... похудела?
— Не твоё дело!
— Моё.
Несёт к машине. Я ору, пинаюсь, бью кулаками по его груди. Бесполезно. Как об скалу.
— Куда ты меня тащишь?! Отпусти!
— Похищаю невесту, — бросает, заталкивая меня на пассажирское сиденье.
Дима бежит следом, машет руками, что-то орёт про полицию. Дагир даже не смотрит в его сторону. Садится за руль, даёт по газам.
Мы вылетаем со двора.
Это какой-то сюр!
Похищает невесту! С ума сошёл? Что за мужлан!
— Оставь меня! — ору я. — Ненавижу!
— Это я тебя ненавижу! — орёт он в ответ. — Ты меня заблокировала!
Что? Он серьёзно? Вот же мудак кавказский!
— Это ты меня заблокировал!
— Я? — он поворачивается ко мне. Глаза горят. — Я? Это ты меня в чёрный список отправила! Я весь день на работе, телефон забыл, вечером звоню — а там средний палец!
— А что я должна была думать?! — у меня слёзы наворачиваются. — Ты утром сказал «позвоню» и пропал! На неделю! Я думала, ты... как все...
— Я? — он тормозит на красный. Смотрит на меня. — Я, блин, в республику улетел! У бабушки сердце прихватило, мама в панике, я её повёз, врачи, больницы, она помирать собралась, я неделю по горам её таскал!
— И что, позвонить нельзя было?
— Телефон там не ловил! А потом — ты меня уже заблокировала! — он бьёт по рулю.
— Ты мог позвонить с другого номера! — ору я.
— Ты тоже могла!
— Я? Я вообще-то девочка! Я не должна звонить первой. И ты обещал!
— Я знаю, что я обещал! Обещал позвонить той, которая ждёт, а не той, которая заблокировала!
— Неужели! Какой обидчивый!
— Да, обидчивый! А ты бы не обиделась? Всю ночь тебя трахал, всю ночь было так сладко, с ума сходил, а потом… чёрный список! За что? У меня на работе завалы, поставщики, левые тренажёры, запара, тренеры с тараканами, тараканы с тренерами, полная кабзда! Думал, с тобой отдохну, расслаблюсь, просто… просто рядом побуду, понимаешь? А там, вот! — он демонстрирует тот самый средний палец. — Там блок! А потом звонок мамы… бабушка…
— Что с бабушкой?
— А-а! — Он рукой машет, усмехаясь. — Бабуля та еще артистка! Погорелого театра. Оказывается, ей просто скучно стало. Решила внуков повидать. Всю семью собрала, спектакль устроила.
Я молчу.
Смотрю на него. На этого злого, уставшего, заросшего кавказца. И что-то внутри оттаивает.
— То есть... ты не специально?
— Дура, — выдыхает он. — Я как вернулся, с самолёта сразу к тебе. А ты с этим утырком цветами обмениваешься.
— Я не обменивалась. Он сам припёрся.
— А букет взяла.
— Чтоб он отстал.
Он молчит. Ведёт машину. Останавливается у своей высотки.
Выходим. Молча идём к лифту. Молча поднимаемся. Молча заходим в квартиру.
Стоим в прихожей. Смотрим друг на друга.
— Мне надо в душ, — говорю первое, что в голову приходит.
Он усмехается. Устало, но с той самой хитринкой.
— Я думал, мы просто поговорим. Но если ты настаиваешь...
— Наглец! — я бросаюсь на него с кулаками.
Он ловит мои руки, прижимает к стене. Целует.
Я таю. Всё, что копилось неделю — обида, злость, тоска — выплёскивается в этот поцелуй.
Душ. Горячая вода.
Мы оба мокрые, голые, не можем оторваться друг от друга.
Потом кровать.
Никаких резинок.
Остро, горячо, до самого дна. До крика!
Потом снова. И ещё.
Он целует мой живот, бёдра, грудь. Я царапаю его спину, шепчу его имя, кричу.
Плыву по небу с ним вместе, чувствуя внутри горячее семя.
Как же хорошо!
Лежим. Тишина. Только наше дыхание.
— Я уже нашим детям имена придумывал, — говорит он вдруг.
— Что?
— В тот первый раз. Когда ушёл утром. Ещё в машине думал: мальчика Дагиром назову, девочку — как мама хочет, Зариной.