Элен Блио – После развода. Верни мне сына, генерал (страница 29)
Входил в нее, вдалбливался как сумасшедший.
И понимал — мое оно всё. Всё мое! Всё!
И сейчас…
Не отпущу никуда.
Не знаю, что сделаю.
Привяжу.
Закрою.
Пока не скажет мне «да».
Окончательно и бесповоротно…
Думаю об этом, чувствую, как тянется куда-то.
Звук слышу.
Телефон.
Черт, как же я ненавижу телефоны!
Всё из-за них…
Если бы в тот черный день я смог ей ответить!
Может быть, мы не спасли бы сына, но мы были бы вместе, рядом.
Полина берет трубку, отвечает.
Я слышу голос ее дочери.
— Мама? Мама, ты где? Что случилось, мама?
Полина смотрит на меня.
Глаза широко раскрываются.
Словно она только сейчас понимает, что натворила.
Пытается выбраться, встать, но я не даю.
Держу крепко.
— Пусти… — почти шипит, тихо, одними губами.
Головой качаю.
— Пусти! — еще раз приказывает, зубы сжав.
— Мама, ты где?
— Марго, я… я сейчас вернусь, я…
— Мам, ты с генералом, да? Всё нормально? Просто…
— Да мы… разговариваем. Всё хорошо.
Разговариваем.
Ну да…
Ну, не скажет же она дочке-подростку, что мы тут…
— Я скоро приду, ложись спать.
— Мам, я тебя подожду.
— Ладно, хорошо. Как ты себя чувствуешь?
— Всё нормально, мам, я съела два мандарина и чай выпила еще. Читаю книгу.
— Я скоро. Целую.
— Целую, мамочка, скажи генералу спасибо за Макса! Он мой герой, твой генерал.
Я это слышу.
«Твой генерал».
И Полина знает, что я слышу.
Убирает телефон, головой качает, лицо закрывая.
— Господи… Что я натворила…
— Полина…
— Отпусти, Стерхов. Всё. Я… я не в себе была. Я просто… сутки с ума сходила. Я… я думала, что всё… что Максим… Самое ужасное думала.
— Зачем ты думала самое ужасное?
— Зачем? Ты издеваешься, Стерхов? Ты понимаешь, где был мой сын? — Смотрит так, с яростью в глазах. Красивая невозможно.
— Понимаю. Прекрасно понимаю. Сам там бывал не раз.
— Ты… ты ничего не понимаешь! Солдафон проклятый! Ты… ты был там, когда у тебя уже был опыт. Ты был кадровым военным. И это был твой выбор. А он мальчишка совсем! Они все еще мальчишки!
— Они не мальчишки! Они курсанты военного училища, — говорю твердо. — Лучшего в стране. И профессию, я так понимаю, выбирали сознательно. Твой-то точно. Не думаю, что ты его отправила в училище. Сам же пошел, да? Наплевал на материнские чувства?
— Прекрати, ты… — Опять пытается вырваться, встать, одеяло сползает, грудь обнажая, замечаю следы моих ласк, от щетины… засосы, укусы… Черт…
— Твой сын — курсант. Как и другие. Да, они попали в трудную ситуацию, но они все справились. Никто не погиб. Они помогали мирным жителям, многих спасли от смерти. Они герои, понимаешь? Твой сын — герой!
— Я понимаю! Понимаю, что он там учиться не будет. Я завтра же пойду в это ваше хваленое училище, я там такое устрою, я… — Она в ярости, и прекрасна в этой ярости. Моя!
— Иди, давай… Иди, — усмехаюсь. — Только вот не думаю, что твой сын станет под твою дудку плясать. Раз уж он выбрал профессию.
— Какую профессию? Какую? По гарнизонам сидеть, квасить? С бабами гарнизонными путаться на дежурствах?
— Родину защищать.
— Много ты защитил в свое время! Ты…
— Прекрати. Не смей. Ты… Я люблю тебя. Но такое говорить я даже тебе не позволю.
— Любишь? Ты не умеешь любить, Стерхов. Не умеешь… Если бы ты умел… ты бы не бросил меня. Ты бы тогда не стал…
— Я думал, так будет лучше. Я хотел тебе время дать, а ты…
— Что я? Я виновата?
— Ты замуж вышла. Я приехал за тобой… а ты… с этим своим… карликом… и с животом…
— Куда ты приехал?