Элен Блио – После развода. Верни мне сына, генерал (страница 25)
Испугалась, что этот красивый курсант заметит, что я заинтересована.
Заметит, как понравился, мне.
Всё поймет. И, не дай бог, начнет потешаться.
Решит, что я легкая добыча.
А я…
Я совсем молоденькая была, даже нецелованная. Какой там целоваться? Все знали, что у меня папа — профессор, пусть уже и не жил давно с нами.
Ирка быстрее меня и целоваться начала, и всё остальное. А меня еще и мать пасла.
Почему-то меня, не Ирину.
Мне говорилось, что у девушки должна быть честь и достоинство. И честь эту надо блюсти.
— И чтобы до свадьбы даже не думала об этом, поняла? Знаю я вас! Начнешь гулять, а потом принесешь в подоле.
Она так говорила — в подоле.
На последнюю букву ставила ударение.
Даже как-то раз пощечину мне дала за то, что я с однокурсником в кино пошла и вернулась после двадцати двух.
Я не то чтобы боялась мать.
Просто…
Противно было, что ли?
Противно, что она скажет — а я говори-ила!
Поэтому…
Поэтому и не гуляла ни с кем. Не «ходила» — так у нас говорили. Она с этим «ходит».
С этим, с тем, а я ни с кем.
А тут…
Мама меня в военное училище, конечно, пускать не хотела!
— Знаю я этих курсантов, ни одной юбки не пропустят. Наговорит тебе с три короба и уедет в свой гарнизон служить, а ты останешься с брюхом.
— Мам, ты что, я не…
— Знаю я! «Не»! Все вы сначала «не», а потом: «Мама, я беременная»!
Мне было так противно это слышать.
Но почему-то тогда какая-то злость меня взяла.
Почему обо мне она всё время вот так? Что я такого сделала? В чем я не такая?
— Мама, я не могу не пойти. Меня могут из института отчислить. Это обязательное мероприятие.
Я, конечно, лукавила, кто бы меня отчислил? Дочь профессора Малиновского?
— И у папы будут проблемы.
— Иди, иди! Но смотри!
И я смотрела.
Смотрела в его ореховые глаза.
И мне казалось, я таю.
Так было хорошо.
Хотелось еще хоть на минуточку, на мгновение продлить это счастье. Еще один танец, еще, пожалуйста…
Музыка остановилась.
И мы остановились.
Потом заиграло что-то быстрое, все вокруг начали дергаться, а мы так и танцевали, медленно, глядя друг на друга.
Потом он предложил выйти подышать.
И я пошла.
Честно, я тогда боялась, что начнет приставать. Что-то такое сделает, что всё разрушит разом.
Не хотелось этого.
Достаточно было уже эпизода с его другом, который меня пригласил.
Я тогда вообще не поняла, что произошло.
Потом мне доложили, что Стерхов своего друга приложил, объяснив, что девочка его.
Его девочка.
Это я была его девочка.
Я.
Мы просто стояли, я машинально барабанила пальцами по перилам, имитируя игру на фортепьяно.
— Ты играешь?
— Что? Ой… училась в музыкальной школе, да… Закончила. Больше инструмент не открывала.
— Почему?
— Не знаю. Меня… меня заставляли. Я сама совсем не хотела.
— И сейчас не хочешь?
— Не знаю. Я давно не пробовала.
— А я любил играть. И сейчас иногда в самодеятельности лабаю что-то из известного.
— Что делаешь?
— Лабаю, ну, играю…
Он усмехнулся.
— Вы очень красивая, Полина.
Я удивилась, потому что он сказал «вы».
Переспросила — почему?
— Просто потому, что так правильно, наверное. Извините, что сначала на «ты» обратился.