Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 36)
– Значит, вы все-таки думаете, что это неправильно! – вскричала она, хотя я не издал ни звука.
– Нет, для вас – нет. Тысячу раз нет. Для вас это хорошо и правильно… И я благодарен вам так, что и сказать нельзя. Неправильно было бы для меня, только для меня…
– Почему? – Она провела раскрытой ладонью перед глазами, как тогда, в лесу, в день нашей второй встречи, и с детским простодушием сказала: – А, ну да! Для вас это было бы неправильно. – И прибавила с горьким смешком: – А я еще, помните, назвала вас счастливцем… было дело… когда мы только-только познакомились. Вас – которому больше нельзя приезжать сюда!
Она ушла, позволив мне одному посидеть возле ширмы, и я услышал, как в галерее наверху стихли ее шаги.
Роберт Уильям Чамберс
Демуазель д’Ис
Mais je croy que je Suis descendu on puiz Ténébreux onquel disoit Heraclytus estre Vereté cachée[49].
Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице[50].
Окружающее запустение начинало оказывать свое воздействие; я присел, чтобы оценить обстановку и, если получится, припомнить какой-нибудь ориентир, который поможет мне выбраться из моего теперешнего положения. Мне бы только выйти к океану, и все бы прояснилось, поскольку я знал, что с утесов виден остров Груа.
Я положил ружье на землю, опустился на одно колено и, опустившись на колени за скалой, закурил трубку. Потом взглянул на часы. Почти четыре. Наверное, с рассвета я забрел далеко от Керселека.
Днем раньше, когда вместе с Гульвеном я стоял на утесе под Керселеком и смотрел вниз, на угрюмую местность, по которой теперь блуждал, эта холмистая пустошь представлялась мне ровным лугом, простершимся до горизонта, и, хотя я знал, как порой искажается вид на расстоянии, мне трудно было поверить, что травянистые ложбины на деле оказались широкими долинами, поросшими дроком и вереском, а разбросанные по ним валуны – огромными гранитными глыбами.
– Так себе местечко для чужеземца, – сказал старый Гульвен, – вам стоит взять провожатого.
А я ответил:
– Я не заблужусь.
Теперь я сидел тут и курил трубку, морской ветер дул мне в лицо, и я понимал, что заблудился. Со всех сторон простиралась пустошь, покрытая цветущим дроком, вереском и гранитными валунами. Нигде не было видно даже дерева, а тем более дома. Через некоторое время я взял ружье, повернулся спиной к солнцу и зашагал дальше.
Не было смысла следовать по течению какого-нибудь бурливого ручья, которые тут и там пересекали мой путь, поскольку текли они не к морю, а в другую сторону, к камышовым водоемам в низинах. Я прошелся вдоль нескольких ручьев, но они приводили меня к болотам или маленьким тихим прудикам, близ которых с писком вспархивали и улетали перепуганные кулики. Я начинал чувствовать усталость, а ружье натирало мне плечо, несмотря на двойную подкладку. Солнце клонилось все ниже и ниже, бросая отсветы на желтый дрок и заболоченные водоемы.
Я шел, следуя за собственной громадной тенью, которая с каждым шагом становилась длиннее. Дрок задевал мои штиблеты, хрустел под ногами, роняя соцветия на бурую землю, а вдоль тропинки клонились и колыхались кустарники. Кролики выскакивали из вересковых зарослей и скрывались среди орляка, а из болотной растительности доносилось сонное кряканье дикой утки. Один раз путь мне перебежала лисица, а когда я наклонился над проворным ручейком, чтобы попить, из камышей рядом со мной, громко хлопая крыльями, вылетела цапля. Я оглянулся на солнце. Оно уже касалось края равнины. Тогда я наконец рассудил, что дальше идти бессмысленно и по крайней мере одну ночь мне придется провести на пустоши. Полностью обессиленный, я рухнул на землю. Вечернее солнце согревало меня своими лучами, но морской ветер усиливался, мои охотничьи ботинки промокли, и я чувствовал, как меня пробирает холод. Высоко в небе реяли и метались чайки, похожие на клочки белой бумаги; где-то вдалеке на болоте кричал одинокий кроншнеп. Мало-помалу солнце закатилось за равнину, и вечерняя заря заалела в небе. Я наблюдал, как оно меняло окраску: от бледно-золотой к розовой, а потом приобрело цвет тлеющего огня. Надо мной тучами вилась мошкара, а высоко в неподвижном воздухе то устремлялась вниз, то взмывала вверх летучая мышь. Мои веки начинали слипаться. Но вдруг я стряхнул дремоту, разбуженный внезапным треском в зарослях орляка. Я поднял взгляд. В воздухе над моим лицом зависла, трепыхая крыльями, крупная птица. Некоторое время я смотрел на нее, не смея шевельнуться; потом что-то прошмыгнуло в кустах рядом со мной, птица взмыла вверх, расправив крылья, и камнем бросилась вниз.
Я мигом вскочил на ноги, устремив взгляд в вересковые заросли. Раздались звуки борьбы, а потом все стихло. Я шагнул вперед с ружьем на изготовку, но, когда я подошел ближе, ружье вновь выпало из моих рук, и я застыл в молчаливом удивлении. На земле лежал мертвый заяц, а на зайце сидел великолепный сокол, одной лапой вцепившись зверьку в шею, а другой упираясь в его обмякший бок. Но удивил меня не сам по себе вид сокола, сидящего на своей добыче. С подобным я сталкивался неоднократно. Удивило меня то, что обе лапы у сокола были перевязаны каким-то шнурком, с которого свисал круглый металлический предмет, похожий на бубенец. Птица повернула ко мне злые желтые глаза, а потом наклонилась и вонзила в свою жертву изогнутый клюв. В тот же миг в вереске послышались торопливые шаги и из зарослей выскочила молодая девушка. Не взглянув на меня, она подошла к соколу, подсунула ему под грудь руку в перчатке и сняла его с убитого зверька. Потом ловко натянула на голову птице клобучок и, продолжая держать сокола на перчатке, наклонилась и подобрала зайца.
Она связала ноги животного веревкой, конец которой закрепила у себя на пояске. Потом той же самой дорогой направилась обратно через заросли. Когда она проходила мимо меня, я приподнял шляпу, и она едва заметным поклоном дала понять, что заметила мое присутствие. Я был слишком поражен, слишком изумлен сценой, разыгравшейся у меня на глазах, поэтому не сразу осознал, что ко мне пришло спасение. Но когда девушка направилась прочь, я рассудил, что, если не желаю заночевать на открытой всем ветрам пустоши, мне стоит без промедления завести разговор. При первом же моем слове она замедлила шаг, и, когда я подошел к ней, мне показалось, что в ее прекрасных глазах промелькнул испуг. Но когда я со всей почтительностью объяснил ей, в сколь затруднительном положении оказался, она зарделась и взглянула на меня с удивлением.
– Вы пришли явно не из Керселека! – промолвила она.
В ее нежном голосе не было и следа бретонского акцента, равно как и любого другого акцента, известного мне, однако в нем слышалось что-то знакомое, что-то причудливое и неуловимое, похожее на мелодию старинной песни.
Я объяснил ей, что я американец, Финистера не знаю и охочусь здесь для собственного удовольствия.
– Американец, – повторила она с тем же причудливым мелодичным выговором. – Никогда еще не видала я американца.
Мгновение помолчав, она взглянула на меня и сказала:
– Если вы будете идти хоть всю ночь, то не доберетесь до Керселека, даже наняв провожатого.
Вот уж приятные известия!
– Но, – начал я, – мне бы только отыскать крестьянскую хижину, где я мог бы перекусить и укрыться…
Сокол на ее запястье принялся бить крыльями и мотать головой. Девушка погладила его по лоснистой спинке и взглянула на меня.
– Посмотрите окрест, – кротко промолвила она. – Видите ли вы край этим пустошам? Посмотрите на север, на юг, на восток, на запад. Видите ли вы что-нибудь, кроме пустошей и зарослей?
– Нет, – ответил я.
– Пустоши дики и необитаемы. Попасть сюда легко, но те, кто сюда попадает, порой так и не выбираются обратно. Крестьянских хижин здесь нет.
– Что ж, – сказал я, – если вы покажете мне, в какой стороне Керселек, то завтра на обратный путь у меня уйдет не больше времени, чем заняла дорога сюда.
Она вновь взглянула на меня с почти жалостливым выражением.
– Ах, – промолвила она, – прийти сюда просто, это занимает несколько часов; уйти отсюда трудно, на это может понадобиться несколько столетий.
Я с изумлением воззрился на нее, но решил, что неправильно ее понял. Однако не успел я и слова сказать, как она сняла с пояса свисток и дунула в него.
– Сядьте отдохнуть, – промолвила она, – вы проделали большое расстояние и утомились.
Она подобрала складчатые юбки и, сделав мне знак следовать за ней, изящной походкой пробралась сквозь заросли дрока к плоскому камню среди папоротников.
– Они вот-вот придут, – сказала она и, усевшись на одном краю камня, пригласила меня расположиться на другом. Вечерняя заря начинала меркнуть, и сквозь розовую дымку слабо замерцала одинокая звезда. В небе над нами длинным дрожащим клином проследовала к югу стая гусей, а в окрестных топях завели свою песню ржанки.
– Как прекрасны эти пустоши, – негромко проговорила девушка.
– Прекрасны, но жестоки к чужеземцу, – ответил я.
– Прекрасны и жестоки, – мечтательно повторила она, – прекрасны и жестоки.
– Словно женщина, – неосмотрительно заметил я.
– Ах! – воскликнула она, чуть задержав дыхание, и взглянула на меня. Ее темные глаза встретились с моими, и мне показалось, что она рассержена или испугана.