Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 21)

В конце концов дух приключений, всегда правивший мною, взял верх. Я встал. Взял спички и направился, как я полагал, прямо к комоду, стоявшему футах в пяти от кровати. Как и раньше, я шел и шел, а комода все не было. Я продвигался вперед, шаря перед собой руками, осторожно переставляя ноги, но лишь ощущал ступнями поверхность, которую мне не назвать и не описать. Но вдруг я что-то почувствовал. Что-то позвало, нет, даже властно окликнуло одно из пяти моих чувств – обоняние, как ни странно, – и произошло это доселе незнакомым мне образом, будто бы в обратном порядке. Аромат сперва достиг моего сознания, тогда как обычно, насколько мне известно, запах в первую очередь воздействует на обонятельный нерв, а уж тот передает информацию в мозг. Допустим, например, у меня под носом роза – нерв, отвечающий за обоняние, говорит мозгу: «Это роза». Но на этот раз мозг сказал: «Это роза», – и уже потом обоняние распознало запах. Я говорю «роза», но то была не роза, во всяком случае, розы с подобным ароматом я прежде не встречал. Запах, несомненно, был цветочный и, возможно, более всего напоминал розу. Мой разум отреагировал всплеском восторга. «Что за диво?» – спросил я себя. И тут восхитительный аромат ударил в ноздри. Я вдохнул его, и он насытил мои мысли, утолив голод, о котором я и не догадывался. Я шагнул вперед, и возник другой запах, который я, за неимением более подходящего сравнения, назвал бы лилейным, затем повеяло фиалками, потом – резедой. Мне не описать пережитое, но это было чистое наслаждение, возвышенный экстаз. Я пробирался все дальше и дальше, и меня обступали все новые благоуханные волны. Я словно брел, утопая по грудь, через райские кущи, но нащупать вокруг себя так ничего и не сумел. Потом, словно от пресыщения, у меня вдруг закружилась голова. Что, если мне грозит неведомая опасность? Меня охватил нешуточный страх. Я зажег спичку – я был в своей комнате, на полпути между кроватью и комодом. Приняв лекарство, я лег в постель, через какое-то время уснул и до утра уже не просыпался.

28 января. Прошлой ночью не стал пить лекарство. Сейчас столько новых медикаментов, и на организм они порой действуют непостижимым образом, вот я и подумал: а что, если снадобье все же как-то связано с моими ночными приключениями? Лекарство не принимал. Пузырек поставил, как обычно, на комод – побоялся, что, если еще больше нарушу привычный порядок вещей, того и гляди не проснусь вовремя. Спички оставил на стуле у кровати. Уснул примерно в четверть двенадцатого, а проснулся, когда часы били два, – чуть раньше обычного. На сей раз я не колебался. Сразу встал, взял спички и отправился прежней дорогой. Я проделал, как мне казалось, немалый путь, не встретив никаких препятствий. Я тянул носом воздух, но чудесные ароматы вчерашней ночи не возвращались. Вместо этого я вдруг ощутил вкус, неведомую приятную сладость, и – как дотоле с запахом – все было наоборот: вкус сперва проник в мое сознание и лишь потом скользнул под язык. Невольно вспомнилось «слаще меда и капель сота» из Писания. Я подумал о манне небесной. Я испытывал неизъяснимое удовлетворение, словно утолил сильный голод. Я шагнул вперед – и ощутил новый вкус. А потом другой. Сладость была вовсе не приторной, но столь пронзительной, что поистине обжигала. Физическое ощущение становилось духовным переживанием. «Всю свою жизнь до этой минуты я ходил голодным», – сказал я себе. Я чувствовал, как резво, будто под действием стимуляторов, заработал от этой божественной пищи мозг. И вдруг повторился вчерашний приступ. У меня закружилась голова, и я весь сжался, объятый неясным страхом. Я зажег спичку и снова оказался в своей клетушке. Я вернулся в постель и вскоре уснул. Лекарство принимать не стал. Решил пока что воздерживаться от него. Чувствую себя намного лучше.

29 января. Лег как обычно, спички на месте; уснул около одиннадцати, проснулся в половине второго. Слышал, как пробило середину часа. Я стал просыпаться все раньше и раньше. Лекарство не принимал, но пузырек оставил, как всегда, на комоде. Снова взял спички, и пошел по комнате, и опять попал в какое-то странное место, но и на сей раз – так, видимо, предначертано – все было по-другому. Этой ночью я не ощущал ни вкусов, ни запахов, зато услышал звуки – бог мой, что за звуки! Сперва я различил непрерывно нараставший и затихавший шум реки, который исходил как будто из стены за кроватью, где висит старая картина. Ничто в природе, кроме реки, не способно одновременно и приближаться, и отступать. Реку ни с чем не спутаешь. Глухой рокот волн все громче и громче, и вот уже стихает, замирает вдалеке. Потом сквозь шум реки послышалась песня на незнакомом языке – я не знал, но понимал его – мой разум все понимал, не разбирая слов. В песне пелось обо мне, это был я из неведомого будущего, совершенно несопоставимого с прошлым, и все же мое сознание до краев заполнил экстаз, точно мне напророчили великое счастье. Песня не прекращалась, но, пройдя вперед, я окунулся в иные звуковые волны. Звонили колокола, отлитые ни дать ни взять из хрусталя и созывавшие к райским вратам. Играли неведомые инструменты, в чудесные мелодии вплетался нежный любовный шепот, и все это наполняло меня уверенностью в безоблачном будущем.

Наконец я как будто оказался в центре грандиозной оркестровой ямы, которая становилась все глубже и шире, а потом почувствовал, что волны звука подхватывают меня мягко, но уверенно, совсем как морские волны. И снова меня обуяли ужас и настойчивое желание оказаться в знакомой обстановке. Я чиркнул спичкой и вернулся в свою комнату. Не понимаю, как мне удается заснуть после таких чудес, но тем не менее я сплю. Я спал без сновидений и проснулся, когда уже рассвело.

30 января. Вчера услышал кое-что касательно моей комнаты, нечто, странно меня взволновавшее. Напугало это меня, внушило страх перед неведомым или еще больше подогрело мою страсть к приключениям – не могу сказать, хоть убей. Я был в санатории, потягивал на веранде минеральную воду, когда кто-то окликнул меня. «Мистер Уиткрофт?» – произнес чей-то голос вежливо, вопросительно, словно извиняясь за возможную ошибку. Я обернулся и увидел джентльмена, которого сразу узнал. Я редко забываю лица или имена. Это был мистер Аддисон, три года назад мы оба отдыхали в маленькой летней гостинице в горах и часто виделись. Мимолетное, в общем-то, ничего не значащее знакомство. Не сведет больше судьба – и не жаль, а сведет – без раздумий возобновишь приятельство. Это во всех отношениях неправильно. Но когда ты немощен и одинок, как я сейчас, то благодаришь случай за приветливую улыбку на знакомом лице. Я не на шутку обрадовался Аддисону. Он сел рядом. В руках у него тоже был стакан минеральной. Здоровье его не так скверно, как мое, но оставляет желать лучшего.

Аддисон много раз бывал здесь, какое-то время даже жил постоянно. Три года провел в санатории, ежедневно пил воды. Вот почему он знает об этом небольшом городке все, что только можно знать. Он поинтересовался, где я остановился, и, когда я назвал улицу, разволновался и спросил номер дома. Когда я сообщил ему номер – 240, он заметно вздрогнул, глянул на меня пристально, а потом с минуту молча цедил воду. Не было никаких сомнений, что ему известна какая-то тайна о моем пристанище, и я спросил:

– Что вы знаете о доме двести сорок по Плезант-стрит?

– Да ничего, – ответил он уклончиво и глотнул еще воды.

Но чуть погодя осведомился этаким нарочито небрежным тоном, в какой комнате я живу.

– Я как-то сам несколько недель жил на Пле-зант-стрит, двести сорок, – сказал он. – По-моему, там всегда был пансион.

– Дом вроде бы пустовал несколько лет, пока не явился нынешний наниматель, – заметил я. Потом ответил на его вопрос: – У меня комната на третьем этаже. Тесновато, конечно, но вполне уютно, для клетушки-то.

На лице мистера Аддисона столь явно отразился ужас, что я принялся его расспрашивать и не отступал, пока он не сдался и не рассказал мне, что знает. Его смущало, что я могу заподозрить его в неподобающей мужчине склонности к суевериям, и, кроме того, ему не хотелось сообщать мне ничего сверх действительных фактов.

– Что ж, я расскажу, Уиткрофт. Вот вкратце то, что я знаю. Последнее, что я слышал о доме двести сорок по Плезант-стрит, – его не могли сдать, потому что там якобы кого-то убили, хотя ничего не доказано. Дважды пропадали люди, и в обоих случаях – обитатели каморки, в которой сейчас живете вы. Первой исчезла невероятной красоты девушка, она приехала сюда на лечение и, говорят, разочаровалась в любви, отчего пребывала в глубокой меланхолии. Она остановилась в доме двести сорок и около двух недель прожила в той самой комнате, а потом однажды утром пропала, как в воду канула. Связались с ее семьей – родни у бедняжки было не много, да и друзей тоже, – повсюду ее искали, но, насколько мне известно, так и не нашли. Полиция арестовала двух или трех человек, но выяснить ничего не удалось. Это случилось еще до меня, а вот второй человек пропал, когда я жил в том доме, – приятный юноша, студент, переутомился в колледже. Он сам оплачивал учебу. Простудился, подхватил грипп, болезнь вкупе с перенапряжением чуть его не прикончила, вот он и приехал сюда на месяц отдохнуть и поправить здоровье. В комнате он прожил чуть меньше двух недель, пока однажды утром не исчез. Поднялся большой переполох. Вроде как студент намекал, что с комнатой что-то неладно, но полиция, конечно, не придала этому значения. Арестовали кучу народу, но парня так и не нашли, и всех отпустили, хотя некоторые из задержанных, возможно, до сих пор под подозрением. Пансион закрылся. Шесть лет назад никто не поселился бы в том доме, не говоря уж о каморке на третьем этаже, но теперь, видно, приехали новые люди, и все забылось. Бьюсь об заклад, ваша хозяйка не скажет мне спасибо за то, что я разворошил прошлое.