Екатерина Звонцова – Письма к Безымянной (страница 64)
– Не поэтому. – Сальери поднимает взгляд без тени раздражения, чуть улыбается. Протягивает Людвигу половину апельсина. – Просто его музыка не должна быть забыта. Это понимают все, и если бы не предложил я, предложил бы барон, да и многие… – Он медлит. – Но да. Конечно. Мне очень его не хватает. И я… знаете, Людвиг, этими концертами я…
Он качает головой, потирает веки. Манжета, как обычно, белоснежная, соскальзывает, и под рукавом мелькают полосы, от которых Людвиг привычно отводит глаза. Лишь подмечает украдкой: не свежие.
– Говорю ему «Простите», – вновь подняв взгляд, заканчивает он. – За многое, что он пережил в Вене. Вы, думаю, сами давно поняли: чем больше ты отличаешься от других, тем сложнее тебе выживать. Пробиваться. Оставаться в уме.
– Последнее особенно сложно! – Людвиг сопровождает замечание фальшивым смешком: становится отчего-то не по себе. Он скорее отщипывает и отправляет в рот дольку апельсина. Вздыхает, обуздывая тревогу. И слышит ободряющее:
– Вы, думаю, справитесь. Вы изумительно жизнелюбивы, порой я восхищаюсь вами. Напомните, какое дерево назвала в честь вас юная графиня?
– Молодой дуб где-то там. – Людвиг машет рукой Сальери за левое плечо.
Тот одобрительно кивает.
– Она чуткая девушка. Удивительно чуткая, дубы – поистине могучие деревья, да еще связаны с волшебными существами. – Опять он медлит и вдруг лукаво щурится. – А сейчас вы намеренно уселись под мою вишню?
Людвиг удивленно поднимает голову, вглядывается в сплетение темных ветвей, наконец узнает их. И как он не понял…
– Нет, нет! – Остается только поразиться на самого себя, вернуть улыбку и напомнить: – Но выбирали ее мы вместе. И предложил вписать вас в нашу рощу я…
Теперь осекается он, быстро опускает глаза. «Нашу рощу!» Скорее всего, для Сальери это звучит смешно и более того, претенциозно. «Наша роща…» Поместье близ Дуная принадлежит Брунсвикам-Деймам, в той или иной мере – Джульетте. Ни одна горсть земли здесь, ни одна травинка или рыба в пруду не имеет отношения к Людвигу. И не будет, даже если он возьмет карамельную принцессу в жены. Это не то приданое, на какое можно рассчитывать. И даже будь шанс, его не позволила бы взять гордость.
– Спасибо, – просто отвечает Сальери. Заметил он глупость слов или закрыл глаза из жалости? – Я очень ценю этот… ностальгический подарок, можно сказать. В зимнем саду императора, Людвиг, есть – точнее было, сейчас не знаю, – апельсиновое дерево, под которым мы с друзьями, и с Вольфгангом тоже, любили сидеть вечерами. В зиму его смерти оно заболело: видимо, замерзло. Мне стало больно бывать там, так что я перестал. – Он опять улыбается, но это мрачная, усталая улыбка. – Примерно так же больно мне слушать вашего юного друга, впрочем, я понимаю: он только начинает путь.
– Он не мой друг! – выпаливает Людвиг с отвращением к самому себе: «наша» роща, но никак не «наш» Мышиный король. Изумительное лицемерие.
– Вот как, – отзывается Сальери. Но думает он о чем-то другом.
Они снова молчат. Людвиг кидает в рот еще дольку апельсина, скользит взглядом по траве. Он ищет еще клевер, но не находит, более того, не находит цветы, которые обнаружил несколько минут назад. Не померещились же? Он вздыхает, сгребает в карман оранжевые очистки и опять прислоняется к вишне. Задумывается, хватилась ли его Джульетта, и вдруг четко осознает: даже если хватилась, на террасу он не вернется. Пока не закончится этот кошачий… мышиный концерт.
– Вы останетесь здесь на все лето? – Сальери опять нарушает тишину.
– Надеюсь. – Людвиг встречается с ним глазами, ища упрек вроде «Прожигаете жизнь», но находит только любопытство. – Допишу несколько вещей, а осенью будут академии, мне уже пообещали зал.
– Хорошо вам сейчас работается? Что сочиняете? – Сальери плавно ведет рукой по траве, и под его ладонью проступают клеверные головки. Людвиг моргает.
– Разное, в том числе есть законченная симфония, хотя не так чтобы я ею доволен… – Сальери качает головой с видом «Ваше самоедство утомляет», и Людвиг продолжает увереннее. – Зато есть одна соната. Она особенная, только бы завершить! Посвящена…
Людвиг запинается. Его вдруг обдает жаром, то ли от неотрывного взгляда Сальери, то ли от мыслей, в которых сам он не отдает себе отчета, то ли от все того же стыда. «Моей возлюбленной» – чуть не сказал он. Уклончивая формулировка, позволяющая обмануть прежде всего себя. Какой возлюбленной?
– Не делитесь такими секретами. – Сальери отправляет в рот дольку апельсина. Он то ли тронут, то ли едва сдерживает смех, думая, что всего лишь случайно приоткрыл завесу робкой чувственности. – Не надо. Я не требую, но с удовольствием послушаю. И все же…
Он колеблется. Глаза гаснут, лицо вдруг кажется старше: будто кто-то разом подчеркнул все морщины и тени. Людвиг неосознанно подается ближе.
– Что? – выдыхает он, и по сердцу тоже разливается тревожная темнота.
– И все же я хочу спросить, вам точно хорошо здесь? – Сальери говорит осторожно, будто в любой момент готов свернуть, отступить. – В чужом доме, вдали от Вены, вы ведь никогда не уезжали столь надолго, кроме прошлого лета.
– Тогда было хорошо. – Людвиг успокаивается, тронутый заботой. – Это лето пока тоже неплохое. Вы правы, возможно, мне не стоит так пропадать; порой я опасаюсь, что ван Свитен и прочие забудут мою музыку. Но тут я отдыхаю душой, а мне очень это нужно.
– Славно. – Сальери кивает. – Но мы все вас очень ждем. Без вас в столице невероятно пресно.
– Конечно, никто не велит министрам и послам закрыть рты, пока я импровизирую на тему ваших опер! – Людвиг смеется и слышит смех в ответ. – Обещаю, скоро вернусь и снова буду тем самым дикарем, которому не место на вычищенном паркете.
– Вам место везде, где вы появляетесь. – Сальери серьезнеет так резко, что Людвиг теряется. Смысл слов доходит до него только через пару секунд. – Помните об этом. Везде. И никто не смеет давать вам понять обратное.
Никто. Ни графы с огромными имениями, ни дутые послы, ни мальчишки, ворующие чужие мотивы и подруг. Ни даже прекрасные ветте. Людвиг едва успевает разжать стиснутые пальцы, чтобы не раздавить остатки апельсина. Голову хочется потупить: к щекам – вот нелепость! – приливает краска.
– Мне никогда не отплатить вам за то, как вы меня цените, – тихо говорит он.
И не понять, за что. Но определенно, омерзительный вечер стал менее омерзительным. Сальери молчит. Запах клевера вокруг все острее, и Людвиг резко оборачивается. Меж дальних кустов – отцветшей махровой сирени – ему чудится мерцающий силуэт, но приглядываться, проверять он не решается. Если так, пусть. Если нет, огорчаться он не готов.
– Хотите, покажу вам бал рыб и светляков? – спрашивает он.
Кажется, в том году Сальери к пруду не ходил, не знает тайну этого места. Он кивает с удивлением, и Людвиг вскакивает, ощущая себя как никогда полным сил. Скверные предчувствия ненадолго покидают его, Галленберг забывается, даже карамельная принцесса отступает в тень.
Вечер полон колдовства. И оно не может быть дурным.
Я живу сейчас в странном мире: он будто распадается на части, с ним распадаюсь и я. Что-то во мне кричит: «Тебя погребет под обломками!»; что-то другое – «Верь в лучшее и закрывай на все глаза, тогда, может, не погибнешь!». А последний голосок, злой и вкрадчивый, твердит: «А ты чего ждал? Не нужно было и пытаться, беги скорее, пока можешь». Я не знаю, кого слушать.
Как светло все начиналось, с каким воодушевлением мы встречали гостей, какими насыщенными стали вечера, когда приехал друг Джульетты, мальчик, с которым они бегали по саду, словно дети. Я уже рассказал тебе о концерте, с которого сбежал; потом были другие, но их я переносил легче: теперь играли мы все, и между нами установилось даже что-то вроде братства. Мы не скучали и позже, когда уехали Сальери с Гайдном: видела бы ты, как Жозефина, Тереза, Шарлотта и Джульетта окружали фортепиано, за которым сидел Карл; с каким азартом требовали импровизаций, задавая нехитрые девичьи задачки вроде «Милый Карл, а если бы мелодией была я, то какой?». Граф же… внимание к нему стало менее настойчивым, и он просто влился в нашу пеструю компанию. Он оказался приятным собеседником – хотя я и не мог иногда понять, что у него в голове. Дитя иного мира… Например, однажды, когда мы вдвоем, попивая пунш, наблюдали за окруженным женским вниманием – и наслаждающимся им! – Карлом, я не сдержался от тихой мысли вслух:
– Похоже, я выращиваю настоящего дьявола.
– Выращиваете? – удивился Галленберг. – Так вы его опекун? Или дядя, может? Все никак не пойму, что меж вами, фамилии разные…
– Нет, нет, что вы! – рассмеялся я, хотя что-то от этих слов пережало внутренности, и смех вышел натянутым. – Ученик, семьи у меня нет, я только надеюсь ее завести. – Глаза сами устремились на Джульетту, я даже не стал скрывать этого и услышал вдруг тихий, грустный вздох графа:
– Смогу ли я когда-нибудь хоть кого-нибудь вырастить?
Удивленный, я опять посмотрел на него, ища корень этой печали.
– Почему вы сомневаетесь? Придет время, и, наверное…
– У меня в голове ничего, кроме нот, – просто, разительно просто ответил он, и лицо мгновенно переменилось, там заиграла безмятежность. – Возможно, я рожден, только чтобы дарить другим счастье. Порой это гнетет… но и так бывает. Я готов к таким жертвам во имя мира.