Екатерина Янова – Измена. Паутина лжи (страница 9)

– Юленька, Юль.

Кто-то трясёт меня легонько за плечо. Открываю глаза. Данил.

– Юль, проснись.

– Не трогай меня, – отшатываюсь от него.

– Юль, – вздыхает он. – Прости, что разбудил. Но ты стонала во сне, да и мне на работу пора возвращаться. Поехали домой.

– Я сама доберусь, езжай на свою работу, – сажусь на кровати, сонно моргая.

– Юля, хватит, – вижу, он злится, но сдерживается изо всех сил, разговаривает со мной как с непослушным капризным ребёнком. – Я же как лучше хочу, неужели ты не понимаешь?

– Кому лучше? Тебе? – смотрю на него с презрением.

– Юль, – садится он рядом. – Давай обо всём дома поговорим, хорошо. Я не отрицаю категорически твоё желание усыновить ребёнка. Просто пойми, я не могу принять это решение так быстро. Мне нужно время. И…, – вздыхает рвано, как-то очень тяжело. – Ну не могу я так, Юлька. Я же тоже переживаю, пойми. Ты же не думаешь, что всё это было для меня праздником? Или ты совсем уже откололась от меня, забыла, что я тоже хотел ребёнка, не меньше тебя.

– Я всё помню, – наворачиваются у меня на глаза слезы. – Так отчётливо помню, что хочется память потерять.

– Юль, – берёт меня за руку Данил, – поехали домой. Там попробуем как-то жить. Если мы оба этого захотим, у нас всё получится. А тогда и про ребёнка подумаем.

Я в абсолютном раздрае. С одной стороны, я отчаянно хочу оттолкнуть Данила, припомнить ему все грехи, послать подальше, но тогда девочку мне точно не отдадут. А значит, нужно терпеть. Нужно убедить мужа, что я простила его, и у нас возможна снова семья.

Как я это всё переживу, мне страшно даже представить, но ради малютки, которая сейчас совершенно одна, лежит там без папы и мамы, слабенькая, одинокая. Ради этого ангелочка я готова попробовать.

– Хорошо, – вздыхаю я, – поехали домой.

Глава 8.

Дан везёт меня на машине по городу. Я смотрю на знакомые улицы, дома, тротуары и не узнаю их.

Точнее не так…

Они как раз остались прежними, это я внутри умерла, а воскреснуть у меня никак не получается. Мне казалось, что и жизнь вокруг теперь утратила краски, перестала существовать, превратилась в руины.

Но это не так. Вокруг люди все также живут, надеются, верят, смеются, влюбляются.

А я как будто выпала из этого потока и теперь стою в стороне и не понимаю, как вернуться? Там ведь никому не нужны твои горе, печаль, ломающая душу безысходность. Да, люди способны сочувствовать в моменте, а дальше всё. Ты или снова встраиваешься в нормальный ритм жизни или остаёшься за бортом общества.

Мне ведь теперь именно это и предстоит – вернуться в общество как бы полноценной особью, способной всем доказать, что я бесчувственный биоробот, готова выполнять свои социальные функции, не нарушая покой других и их установки о “нормальности”.

Говорить то, что от меня хотят услышать, делать то, что положено, а внутреннюю боль, свою разворочанную душу спрятать от всех подальше. Даже от собственного мужа, которого я теперь практически ненавижу.

Почему так? Почему общество устроено настолько несправедливо? Почему какие-то посторонние люди должны решать, кого мне любить, кому помогать? Почему они считают, что лучше ребёнку вырасти без родительского тепла и заботы, но не отдать малютку безумно любящей её женщине, пусть и не биологической матери?

Знаю, это все риторические вопросы. Но от них очень тяжело.

Машина останавливается около нашего подъезда. Я сижу, не в силах пошевелиться. Я не знаю, как войти в стены, которые наполнены моими несбывшимися надеждами.

Чувствую, Дан тоже нервничает.

– Юль, – сглатывает он. – Там дома…, – замолкает.

– Тоска. Чёрная, беспросветная тоска. Да?

– Да. И… Ты просила не трогать ничего…, – мнётся он.

Резко поворачиваю к нему голову, прожигая злым взглядом. Открываю дверцу авто и бегу по ступенькам в нашу квартиру, уже понимая, что он меня не послушал.

Как он мог! Сволочь! Я же просила!

– Юля, стой, – догоняет меня Дан уже на лестнице.

– Не трогай меня! Дай ключ! – требую яростно.

Отмыкаю дверь, влетаю в прихожую, бегу в детскую. Застываю на пороге в полном шоке.

В нос забивается запах гари. Посреди комнаты натыкаюсь на чёрное прогоревшее пятно в ламинате. Осматриваю в немом шоке комнату.

Нет ни кроватки, ни занавесок, ни игрушек. Ничего! Пусто! Выжжено!

Розовые обои в грязных разводах.

– Ч-что это такое? – обнимаю беспомощно себя за плечи, потому что в моей душе тоже загорается пожар.

– Юль, прости меня, – слышу сзади голос Данила. Он кладёт руки мне на плечи. – Прости. Я знаю, ты просила ничего не трогать. Но тогда уже поздно было. Я … прости. Меня накрыло сильно. Ты ещё без сознания лежала. А мне отдали её, и … я её похоронил сам, а потом. Не справился со всем этим. Юль… Я не выдержал. Нажрался в хлам, и всё разнёс тут … Чуть пожар не устроил. Плохо помню… Спасибо, сосед всё потушил.

Он ещё что-то говорит, но я уже не слышу. Меня накрывает как в первый день. Как будто я только что узнала… Он её похоронил… Он её видел, а я нет. Может быть, поэтому я не могу до сих пор поверить.

Сползаю бессильно по стене, задыхаясь. Хочется кричать, биться в истерике, но сил на это нет, я просто понимаю, что опять в тупике. Я это не вывезу, я не переживу. Грудь рвёт от невозможности сделать новый вдох, эта жуткая, уродливая картинка плывёт, удушающий запах гари забивается глубоко в нос и горло, в душе тоже всё выжжено, самые счастливые воспоминания измазаны сажей.

– Юль, Юленька, дыши, – встряхивает меня Данил. Глаза у него перепуганные, – Юля, чёрт возьми.

Тащит меня куда-то, в лицо мне летит ледяная вода.

– А-а-а, – делаю шумный вдох, а потом ещё много коротких, рваных, как будто за мной гонится кто-то.

– Юлька, не пугай меня так, – просит Дан, притягивает меня к себе в объятия, а я просто не имею сил сейчас вырываться.

Застываю ледяной статуей в его руках, мы вместе оседаем на пол, он усаживает меня на колени, гладит по спине и волосам, приговаривает что-то ласковое, но все звуки долетают, как сквозь толщу воды, не доходя до сознания.

В мозгу пульсирует одна мысль: “Он её похоронил. Похоронил. Похоронил”.

– Где ты её похоронил? – спрашиваю вдруг, резко выпрямляясь.

– Юль, – замирает его рука на моей спине. – Не надо, а? Давай выбираться из этого всего.

– Где. Ты. Её. Похоронил? – спрашиваю жёстко, повышая голос на последних словах.

– На родительской даче, – вздыхает Дан. – Под старой берёзой.

– Отвези меня туда.

– Юль…

– Я сказала, отвези.

– Хорошо, – вздыхает он. – Поехали.

Глава 9.

Мы едем на дачу. Это около сорока километров от города, в дачном посёлке.

Домик там старый, в нём давно никто не жил. Мы с Даней после смерти его матери все собирались привести дачу в порядок, но руки так и не дошли. Хотя этот дом нам по-своему дорог, да и природа здесь отличная.

Но теперь дому точно не суждено ожить. Он всегда будет для меня печальным местом.

Я плаваю в какой-то прострации, меня мелко трясёт внутри. Понимаю, что я всё ещё не готова принять… И да, наверное, Даня в чём-то прав, и Лидия Ивановна говорила об этом, что мне нужно окунуться в своё горе с головой, прожить его, выплакать, выстрадать, а потом уже смотреть вперёд.

Через некоторое время машина останавливается, я выплываю из своего чёрного ступора.

Медленно выхожу, открываю скрипучую калитку, бреду по запущенному, заросшему травой двору. Обхожу покосившийся дом. Слышу, Данил молчаливо следует по пятам. Мне хочется, чтобы он оставил меня одну, но я чувствую, он не захочет, а на споры у меня нет сил.

Подхожу к старой берёзе в конце двора. Здесь трава выкошена, а под деревом вижу небольшой холмик свежей земли, и маленький аккуратный крест.

Смотрю на него и чувствую, как слёзы бегут по щекам всё быстрее, кислота внутри поднимается с новой силой, в грудь как будто кто-то кол забивает. Оседаю рядом под пудовой тяжестью, которая давит на плечи.

И такая пустота внутри, такая невосполнимая потеря, что хочется завыть раненой волчицей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь