Екатерина Владимирова – За гранью снов (СИ) (страница 9)
Она толкнула меня вперед, и я попыталась вырваться, но Мария удержала меня на месте, больно сжав запястья.
— Неужели ты думаешь, что поверю в то, что ты мне сказала? — оборачиваясь к ней, воскликнула я, едва не задыхаясь от эмоций. — Думаешь, что я сдамся и отступлю просто потому, что кто-то сказал мне, что я оказалась в каком-то… другом мире?! — я скривилась. — Да это даже звучит смешно! Ты себя слышишь вообще?! Я знаю истории о том, как девушек похищают, чтобы потом продать в бордель, — тихо завила я. — И я скорее поверю в это, чем…
— Ты зациклена на том, что знаешь, — резко перебила меня Мария, — и совсем не хочешь вникнуть в то, чего не знаешь абсолютно! Совершенно напрасно, потому что твое незнание может принести тебе лишь страдания.
— Я не собираюсь…
— Замолчи! — прикрикнула на меня Мария, резко обернувшись. — Ты так ничего и не поняла, — осуждающе сказала она, глядя мне в глаза. — Но очень скоро тебе откроется правда. Советую тебе не думать о побеге, — предупреждающим, даже угрожающим шепотом сказала она. — Тебе не удастся сбежать. Не отсюда.
Я посчитала за лучшее заткнуться и не провоцировать ее, потому что, кажется, я и так ее разозлила. Она так и метала взглядом стрелы и молнии, едва сдерживаясь, чтобы меня не ударить.
Я найду другой способ, клятвенно пообещала я себе. Другой способ, он обязательно должен быть!
Я еще успела сформировать в своем сознании мысль о побеге, когда увидела, как мимо нас прошла толпа, состоящая из девушек, среди которых я видела и совсем молодых, на вид им не было и шестнадцати лет, и десяти мужчин на вид не старше двадцати пяти.
Они как раз проходили контроль, когда я заметила их.
— Неужели и они, — я кивнула в сторону проходящих мимо девушек, — тоже продаются?
Моему изумлению не было предела. Я ошарашенно смотрела на них и не верила своим глазам.
Мария же даже не взглянула в их сторону, пройдя контроль и величественно прошествовав в ложе, предназначенное для Скупщиков и сделав мне знак следовать за ней.
Как завороженная, я вошла в большое тусклое помещение, ощущая, что ноги задрожали.
Это какой-то кошмар, плохой сон. Я сейчас проснусь в своей квартирке в Праге, и все будет, как прежде.
— Здесь всё продается, Каролла, — запоздало ответила она на мой вопрос, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, и остановилась в дверях. — Всё, что движется, пользуется особенным спросом.
Я уставилась на нее, приоткрыв рот.
— Что за бесчеловечность! — невольно вырвалось у меня. — Как можно было допустить подобный бес…
И в мгновение ока оказалась прижатой спиной к холодной стене.
Мария, стиснув ладонями мои щеки, зашипела в лицо:
— Не стоит здесь говорить о человечности, ты и понятия не имеешь о значении этого слова здесь! — она наклонилась ко мне еще ниже, так низко, что ее горячее дыхание едва не проникало внутрь меня. — Здесь нет человечности, гуманности, совести, жалости… Какие еще слова прячутся в твоем лексиконе? — она сильно сжала мой подбородок, и я поморщилась. — Здесь есть лишь жесткость, безжалостность и насилие в любом, даже самом жутком своем проявлении. Балом здесь правит лишь один закон, — закон подчинения! Своему господину, ибо только он один теперь будет решать, жить тебе или умереть, — она с силой дернула мой подбородок и отстранилась. — Забудь о том, что ты знала, что видела, о чем слышала раньше, все это осталось в прошлом. Ты туда никогда не вернешься, — ее темные глаза, казалось, стали еще темнее. — Это — другой мир, деточка. Твоя жизнь здесь не стоит ни гроша, и вскоре тебе придется в этом убедиться. Всё поняла?! — рыкнула она мне в лицо и отстранилась лишь тогда, когда я зачарованно кивнула.
Сильно и больно дернув мою руку, она потянула меня к ложу Скупщиков, чтобы подготовить к аукциону. И я смиренно последовала за ней, понимая, что у меня просто нет выбора.
К аукциону меня нарядили чуть не как новогоднюю елку. Разукрасили, как импортную игрушку, как куклу, выставленную на продажу!.. И мне лишний раз пришлось напомнить себе, что я и так выставлена на продажу. Какому-то озабоченному ублюдку, извращенцу…
Осмотрев с ног до головы мою худенькую фигурку, облаченную в столь откровенный наряд, состоящий из полупрозрачной, летящей накидки, напоминавшей пеньюар, лилового цвета, Вальтер, навестивший меня перед выходом на Арену, сказал, чтобы волосы оставили распущенными по плечам и спине.
— Они должны будут привлечь покупателей, — пояснил он для Марии, придирчиво оглядывая меня. — Сделаем на это ставку, вдруг не прогадаем, — он пожал плечами. — Только лицо у нее слишком бледное… — проворчал он, жестко хватая меня за подбородок. — И этот шрам на полщеки, — поморщился он. — Ну, ладно, что сделано, то сделано, — выдохнул он и, дав своей подчиненной последние указания, вышел из комнаты.
Мария подошла ко мне и приказала сесть в кресло. Начала расчесывать мои волосы.
Мое сердце бешено стучало в груди, готовое вот-вот вырваться наружу. Ладони вспотели.
— Кому меня продадут? — гортанным шепотом спросила я, не глядя на девушку и до боли сжимая ладони.
— Я не знаю, — коротко бросила та. — Кто даст больше.
Я сглотнула и поджала губы, стараясь выровнять участившееся дыхание.
— Князей сегодня на аукционе нет, — сказала она, бросив на меня быстрый взгляд. — Но тебе и не стоило рассчитывать на то, что кто-то из них может позариться на тебя. Слишком ты… не такая, как им нравится, — она пожала плечами. — Хотя, кто знает, что у них на уме.
— А кто… сегодня есть? — отважилась спросить я.
— В основном мелкие торговцы, промышленники, кое-кто из дворянства и местной элиты.
Я снова сглотнула. Одним словом, — извращенцы высшего сорта!
Может быть, еще есть возможность?..
Но возможности не оказалось. Словно догадавшись, о чем я думаю, Мария заставила меня встать.
— Пошли, — сказала она жестко. — Твой выход.
Все, происходившее в течение следующих десяти минут, я помню смутно. Огромная арена, отчего-то напомнившая мне Колизей наличием зрительных мест по окружности. Целая толпа народа, слившаяся в одно серой пятно, сотни плотоядных мужских и женских глаз, скользящих по мне липкими взглядами.
И голос ведущего аукциона. Громкий, звучный, противный, он резал мне слух, и я хотела зажмуриться.
— Лот номер 1831, дамы и господа!
Лот номер 1831?! Товар, выставленный на витрину магазина!
Все в моей душе перевернулось от этих слов. Я дернулась, покачнулась, едва не упав, но чудом устояла на ногах. Сжалась, втянув плечи, и испуганно пробежала взглядом по собравшимся вокруг меня людям.
— Девушка брюнетка двадцати четырех лет от роду, глаза зеленые, рост сто шестьдесят сантиметров, — продолжал руководитель аукциона. — Начальная цена — одна серебряная монета!
— Одна серебряная монета! — раздался из толпы мужской голос.
Я вздрогнула, стараясь выхватить мужскую фигуру, заявившую начальную стоимость.
— Две монеты серебром, — последовала тут же иная заявка, более спокойным, размеренным тоном.
— Две монеты, дамы и господа! Кто даст больше? Ну же, кто больше? Девушка, брюнетка…
— Три монеты!
Я снова вздрогнула, тяжелое дыхание вырывалось изо рта.
— У нас есть три монеты от господина Сайласа! — воскликнул руководитель аукциона. — Кто даст больше? Посмотрите, какие у нее великолепные волосы! — он подошел ко мне и дотронулся до них руками, потянув.
— Четыре серебряных! — выкрикнул кто-то из толпы, и мне показалось, что этот голос я уже слышала.
— Четыре монеты, вот это да! А кто же даст больше! — мужчина наклонился ко мне и втянул аромат моих волос носом. — Ммм, — промычал он на публику, — пахнет цветами… Кто-то даст пять?
— Пять!
— О, господин Сайлас! — воскликнул руководитель. — Пять монет, уважаемые. А кто даст шесть? За такое милое сговорчивое создание, хрупкое, как тростинка! Я услышу сегодня шесть серебряных?!
— Шесть!
— А семь, дамы и господа? — тут же затараторил мужчина. — Семь монет, господа, за такую крошку!..
— Семь монет серебром.
Мой мозг разрывался от напряжения, сердце барабанило в груди молоточком. В ушах стоял шум. Я уже не успевала следить за тем, кто стоит за цифрой, и просто невидящим взглядом смотрела перед собой.
— Восемь монет!
Грудь обтягивает плотным кольцом металла, мешая дышать.
— Девять!
Все вокруг меня начинает кружиться.
— Даю за нее десять!
Тошнота подступает к горлу острым болезненным комком.
— Двенадцать! — грубый голос врывается в мое сознание и остается в нем жужжащими насекомыми.
Я стараюсь сдержать рвущийся изнутри моего существа стон отчаяния и безнадежности.