Екатерина Владимирова – За гранью снов (СИ) (страница 56)

— Я знаю, что поймаю эту гниду, — выдохнул Штефан с плохо скрываемой яростью, — а когда поймаю…

— Пожалуйста, без подробностей, — усмехнулся Димитрий. — Вообще-то, я заехал, чтобы забрать машину.

— Не выпьешь чашку кофе? — предложил друг. — Не хотелось бы показаться негостеприимным хозяином.

Димитрий вновь усмехнулся.

— А ты и не кажешься. В библиотеку? — и, не дождавшись ответа, направился в комнату.

Штефану оставалось только хмыкнуть, не обозлившись, а усмехнувшись подобной дерзости, и, отдав приказание промелькнувшей мимо него с каким-то испуганным лицом служанке, чтобы она принесла кофе в библиотеку, последовать за ним. Странно, что это с ней, подумалось ему. Вроде, не зверствовал сегодня. А вообще, правильно. Пусть боится. Именно страх внушает уважение.

Когда дверь за ним закрылась, Димитрий сказал:

— Мне кажется, или у тебя еще что-то произошло?

Штефан застыл, на лице маска из смеси холодности и безразличия.

— С чего ты взял? — надеялся, что проницательный друг не заметил, как он невольно сжал руки в кулаки.

— Ты нервный, — пожал плечами Димитрий Мартэ. — И, уверен, не только в Исааке дело. Расскажешь?

Князь Четвертого клана взглянул на мужчину, наклонив голову набок, будто на что-то решаясь. Есть ли смысл в том, чтобы делиться… личными переживаниями с другом? Сможет ли он понять, ведь сам Штефан с трудом понимал, что происходит? Поймет ли, примет ли, не осудит ли? А чем сможет помочь?..

Стук в дверь отвлек его от правильного ответа, и Штефан, выругавшись, позволил стучавшему войти.

На пороге возникла фигура Максимуса. Лицо волевое, лишенное эмоций, но что-то блеснуло в глубине черных глаз, что уловил Штефан и вмиг напрягся.

— Что-то случилось, Максимус? — приподняв подбородок, спросил Кэйвано. — У меня гость, видишь ли…

— Случилось, господин, — отважился перебить его Ищейка, чем насторожил Штефана еще больше. — Произошло непредвиденное. Я знаю, что я виноват во всем, — каялся мужчина, продолжая ходить кругами, и не называя вещи своими именами. — Только я виноват. Я не уследил. И я готов понести заслуженное наказание. Любое, какое только вы можете… предложить мне.

— Что. Случилось. Максимус? — выделяя каждое слово, выговорил Штефан сквозь зубы, подходя к слуге, почти нависая над ним, хотя роста они были почти одинакового.

— Кара, господин, — тихо, но твердо произнес Максимус, а Штефану уже сносит крышу.

— Что с ней?! — вскричал Князь, подскочив к Ищейке и не обращая внимания на то, с каким изумлением смотрит на него Димитрий, раскинувшийся в кресле.

— Она… убежала.

Кажется, Штефан не понял его с первого раза. Или не осознал до конца смысла слов.

— Что-о?!

— Я не уследил… — проговорил Ищейка, стиснув зубы. — Я понимаю, что виноват, и что…

— Как это произошло?! — зарычал Кэйвано. — Когда вы узнали?!

— После обеда. Ее никто не видел после часа дня, — сказал Максимус. — Она убиралась в комнатах, а потом по указанию Лейлы работала в саду, и…

— Найти немедленно! — вскричал Штефан. — Вернуть в замок живой! Головой отвечаешь за нее, — прошипел Кэйвано, угрожая немедленной расплатой за неповиновение. — Ты меня понял? — Максимус кивнул. — Тогда выполняй!

Ищейка задержался всего на секунду, будто желая сказать что-то еще, но потом, так и не произнеся ни слова, кивнул и стремительно покинул библиотеку.

А в мозгу Штефана до сих пор вертелось одно: убежала, Кара убежала. Отважилась на побег. И убежала. Как она посмела? Как она смогла?! И время удачно выбрала, пока его в замке не было. Но камеры должны были засечь, как она передвигалась и куда. И кто ей помогал. А в том, что она не обошлась без чьей-то помощи, Штефан не сомневался.

Блеск серо-голубых глаз был ужасен, он предвещал бурю. На мгновение Штефан забыл, что находится в комнате не один. А опомнился, лишь когда друг неуверенно кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Извини, — холодно проронил Штефан, поджав губы. — Проблемы.

— Рабыня? — приподнял брови Димитрий.

— Своевольная упрямая девчонка! — зло чертыхнулся Кэйвано себе под нос. — Рабыня, черт ее побери!

— Так хороша, что ты не желаешь ее… хм… отпустить? — сощурился друг.

— Никто и никогда не уходил от Кэйвано, — сквозь зубы прошипел Штефан, налил себе виски и отхлебнул из стакана, даже не поморщившись от его горечи. — Не будет этого и теперь.

— И это, — наклонившись к нему, проговорил Димитрий, — единственная причина?

Штефан посмотрел на него со смешанными чувствами недопонимания и раздражения. Что это, б***, означает?!

— Признай, что для тебя на самом деле значит эта женщина, — сказал Мартэ́, отстраняясь. — И не допусти, чтобы она превратилась в кого-то большего, чем просто раба, — прямой, немигающий взгляд глаза в глаза. Твердый и решительный. Вызов. Совет. — Ты знаешь, к чему это может привести, не хуже меня.

Штефан промолчал, сильнее стиснув зубы. Стекло стакана задрожало под напором его пальцев.

— Значит, вот что случилось, — проговорил Димитрий, внимательно разглядывая лицо своего собеседника. — Случилась она. Так?

Димитрий вдруг вспомнил о девушке, которую встретил в саду. Он почти не сомневался, что это она. И появилась она в замке осенью. Не красавица ведь, а вот что из-за нее произошло. Хотя… было в ней что-то, подумал Димитрий Мартэ. Воля, сила, стать, нечто неуловимое, но ощутимое. Будто она знала, что находится гораздо выше того положения, которое ей досталось.

Штефан промолчал. А потом резко, словно выплюнул:

— Она не случилась, — отпихнул от себя стакан и упрямо прорычал: — Ничего не случилось. Всё, как прежде!

— Если что-то пойдет не так, — Димитрий тронул его за плечо, — ты должен быть готов к последствиям, — Штефан стиснул зубы так сильно, что на скулах заходили желваки, а Мартэ́ добавил: — Ты готов к этому?

Штефан промолчал. Сказать было нечего.

Ситуация выходила из-под контроля.

Глава 22. Сила и слабость

22 глава

Сила и слабость

Вечером пошел дождь. Сильный, хлесткий, но довольно-таки теплый, по-настоящему весенний, даже уже летний. Я всегда любила именно такие дожди, пропитанные теплой негой наступающего лета. Я помню, в детском доме все смеялись, когда я, едва завидев первые признаки дождя, выходила на улицу и, глядя в грозовое небо, начинала танцевать под аккомпанемент дождевых капель, отбивающих мелодичный ритм на асфальте. Когда жила в Праге, всегда выходила на балкон своей квартирки в одном из не самых лучших районов города, но заработанной своими силами, и смотрела на то, как косые струи начинавшейся бури захватывают меня в тиски. Теплые, влажные, сладкие тиски свежего безумства. Я не танцевала, нет. Выросла, наверное, а может, устала казаться безумной и не такой, как все. Но душа моя всегда смеялась и танцевала, в то время как тело противилось телесным инстинктам.

— Смотри, — невольный звонкий смех срывается с женских губ, — она радуется дождю.

— Совсем, как ты, — улыбается стоящий рядом мужчина.

— Она может простудиться, — беспокоится женщина, тревожно глядя на девочку.

— Нет, — обнимает ее и заглядывает в тревоженные зеленые глаза. — Она очень сильная.

А черноволосая малышка, не обращая внимания на застывших в нескольких шагах от нее, под крышей беседки, мужчину и женщину, продолжает кружиться вокруг себя, приподнимая подол платьица, босиком, по траве. Танцует и улыбается. Немногословная, беззаботная и невероятно счастливая.

Сейчас не хотелось танцевать. И для улыбок повода не было. Зато был десяток поводов глотать слезы от боли и заламывать руки в бесплотной попытке успокоиться и уговорить себя бежать дальше. И я бежала.

Единственной мыслью, которая била в мой воспаленный мозг, была мысль о побеге. И, наверное, если бы не урчание в желудке, как напоминание о том, что я давно ничего не ела, я бы чувствовала себя больше, чем хорошо. Конечно, тело болело нещадно, хотя боль и притупилась, стала менее ощутимой. Или я просто не обращала на нее внимания? Но я продолжала с не рабским остервенением рваться вперед. К свободе. Я была уверена, что там, где брезжит свет надежды, меня ждет новое будущее. Где я не буду рабой.

Ощущая, как от голода начинает скручивать желудок, я пожалела, что, убегая, захватила с собой лишь кофту, булку и пару яблок, которые съела еще вчера. Сейчас, спустя почти сорок три часа с момента, как я убежала, физиология отчаянно давала о себе знать. Две ночи на открытом воздухе, под иссиня-черным небом, которое давило своей беззвездной тяжестью, будто готовое вот-вот опрокинуть на меня божью кару. Лес, кишащий животными и остервенелыми птицами, норовившими подобраться ко мне ближе, не казался столь дружелюбным, а потому не дал мне нормально вздремнуть. Все две ночи, что мне, скрывающейся в лесной чаще, пришлось провести среди густо поросших деревьев и зверья, я спала четыре-пять часов.

Отчаянно скручивающийся от голода желудок пришлось успокоить, уговаривая себя скорой наградой. В детском доме мне тоже приходилось терпеть лишения, когда завистники и недруги подмешивали стекло мне в кашу или бросали канцелярские кнопки и скрепки в суп. Приходилось запасаться булками, которые от долгого хранения в ящике стола превращались в сухари, а потом грызть их, налегая на хлеб зубами. Порой эти припасы и спасали меня от голода. Воспитателям я ничего не говорила под угрозой скорейшей расплаты от других воспитанников, мысленно недоумевая, почему они меня так не любят. Они говорили, что я не такая, как они, что не имею права с ними играть, общаться и дружить. А воспитатели уговаривали, что я просто «не от мира сего» и дети это чувствуют. Наверное, они были правы. И мне приходилось терпеть подобное отношение к себе окружающих.