Екатерина Владимирова – За гранью снов (СИ) (страница 13)

Я тогда промолчала, ничего ей не ответив, не посчитала нужным что-либо отвечать, но зато осмелилась спросить:

— А ты? Разве ты… покорна и послушна? — Стелла вонзила в меня острый взгляд, но поток моих слов не остановила. — Ты всегда ему подчиняешься? Ты его боишься?

— Да, я боюсь, — смело воскликнула она, вызывающе вздернув подбородок. — Но не его, а того, что он может сделать. Я принадлежу ему, и он в праве распоряжаться мною, как захочет.

Дыхание мое, кажется, замерло, я почти не дышала, задавая следующий вопрос:

— А что он может сделать?

— Продать, — был мне грубый ответ. — Или, еще хуже, отправить в Колонию. А оттуда, — быстрый взгляд на меня, — мало кто возвращается.

— Что это за место? — сухими губами, сглотнув комок в горле, пробормотала я.

— Колония, она везде одинакова, — нахмурившись, выдавила Стелла. — Тотальный контроль, деспотичный режим и директор-извращенец и садист, к которому лучше не попадаться на глаза, — девушка передернула плечами. — Меня дрожь берет, как только думаю о том, что могу оказаться с ним лицом к лицу, — посмотрела на меня с осуждением. — Поэтому я и тебе советую смириться и подчиниться Михаэлю, он не так и плох, если разобраться.

Не так и плох?! Я едва не задохнулась, эти слова поразили, почти выбив почву из-под моих ног. Не так и плох… Интересно, каковы здесь нормы морали и нравственности, если Михаэль… этот негодяй, «не так и плох»?! Они здесь вообще существуют, какие-либо нормы, кроме жестокости и варварства?!

Я бы не сказала, что Михаэль был некрасив, если судить о внешности, но меня коробило от одного лишь на него взгляда. Обычный мужчина лет тридцати. Достаточно высокий, темноволосый, с глубокими глазами непонятного цвета и узкой линией губ. Высокомерный и самолюбивый, эгоистичный и бездушный.

То, как он поступил со своей служанкой, не выходило из головы. Ни на мгновение за те дни, что я была в его доме. Каждый миг, проведенный здесь, каким бы делом, по приказу хозяина, я не была занята, я вновь и вновь мыслями возвращалась в свой первый день в роли рабыни.

Не забывалось и то, что я получила за свое упрямство. Не забылось даже тогда, когда я уже перестала принадлежать Михаэлю, перейдя в руки другого тирана. За одной пыткой следовала другая, я уже потеряла им счет. Но тот самый первый день я запомнила на всю жизнь.

Когда я приехала в дом Михаэля и стала свидетельницей его насилия над своими рабами, меня избили так сильно, что я еще в течение пяти дней после этого не могла перевернуться с одного бока на другой, не чувствуя разъедающей тело боли.

Пять ударов плетью.

Когда услышала из его уст приговор, мне показалось, что я ослышалась, или что это просто такая шутка, подлая и жестокая, но все же шутка. Ведь не может происходить всего этот беспредел на самом деле?! Если исключать вероятность того, что я сплю, а я уже давно ее исключила, то немыслимости происходящего и подобной жестокости быть просто не могло! Не со мной.

Не здесь, в цивилизованном, закованном в рамки приличий и условностей мире!

Но кто сказал, что тот мир, в котором я оказалась против воли, принимал все эти правила и условности?!

Кто сказал, что этот мир был цивилизованным?!

Здесь балом правили жестокость, безжалостность, равнодушие, бездушие и апатия, как мне и говорила Мария. За неподчинение, как она меня и предупреждала, мне пришлось заплатить.

Не единожды в доме Михаэля. И много раз уже после того, как меня продали другому хозяину.

Когда Стелла, придерживая за руки, вывела меня из зала, в котором состоялось насилие над молодой светловолосой девушкой, ноги меня почти не слушались, и я заставляла себя идти вперед. Перед глазами стоял белесый туман, а тело до сих пор дрожало от пережитого потрясения и шока.

Во мне бились отчаяние и первобытный страх, смешанный с тревогой и болью. Все тело дрожало, холод проник под кожу, пронзая стрелами сердцевину моего существа. А впереди… неизвестность, пугающая темнота и страх, более сильный и глубокий, чем я испытывала ранее.

— Это он еще сжалился над тобой, — тихо проговорила Стелла, когда мы, проскользнув вдоль коридора, двинулись по крутой каменной лестнице в подвальное помещение. — Пять ударов это почти ничто. Наталия сегодня получила десять.

Если это и было утешение, то меня оно ничуть не утешило. Пять ударов — это ничто?! Получила десять?! Я истерически рассмеялась.

Да как можно всерьез рассуждать о подобных мерзостях с холодным равнодушием и тихой апатией?!

Я почувствовала тошноту и головокружение. А девушка-рабыня лишь сильнее стиснула мой локоть.

— Вижу, что тебе смешно, — с обидой в голосе пробормотала она. — Посмотрим, как ты будешь смеяться после того, как Найт с тобой закончит, — жестко выдала она, толкая меня вперед.

Внутри у меня все похолодело. Перед глазами возникла картина насилия светловолосой служанки в зале приемов. Словно заледенев, я застыла на месте и, вцепившись в руку Стеллы мертвой хваткой, заглянула ей в глаза.

— Меня… — проговорила я, запинаясь. — Меня изнасилуют? — в горле встал комок боли. — Как и ту девушку?

— Нет, — коротко бросила Стелла, дернув меня за руку. — Такого приказа не было.

Облегчение, которого я ждала, не окатило меня теплой волной, и я на ватных ногах направилась за служанкой с колотящимся в груди сердцем и свинцовой тяжестью в груди.

— А за что ее?.. — тихо осмелилась спросить я. — Ту девушку?

— Она не угодила Михаэлю.

— Чем?

Стелла пристально посмотрела на меня, прожигая взглядом, словно рентгеном.

— Тебя, действительно, интересуют подробности? — напрямик спросила она. — Она не удовлетворила его в постели.

Я шумно выдохнула, на сердце вмиг потяжелело. Дыхание сбилось, пульс учащенно забился в висках.

А потом… Спуск по темной, мрачной лестнице в подвальное помещение. Сырые стены, сжимавшиеся вокруг меня плотным кольцом. Надвигающаяся на меня темнота с единственным лучиком света от зажженной свечи в полупустой коморке, где пахло землей и плесенью. А в центре этого хаоса — мой палач.

Казалось, пытка продолжалась вечно. Меня не просто били, из меня будто испускали дух. Наказывали. Только в тот миг я в полной мере поняла значение этого слова. Наказать — вот что это значило.

И когда меня, наконец, развязали, я бессильной куклой упала на пол и потеряла сознание.

Очнулась я в крохотной комнатушке, холодной и сырой, с одним-единственным окном под потолком. Лежала на старой скрипящей кушетке, подушка вытрепана, представляет собой лишь комок перьев, вместо одеяла легкая простынка. Боль от ударов отдавалась во всем теле, и я поморщилась, когда перевернулась на спину, а потом попыталась сесть на кушетке.

Осмотревшись, я поджала губы и, подтянув к себе колени, съежилась, зажмурившись от боли и обиды.

Как долго я так пролежала, не знаю. Помню лишь, как звякнули ключи, как заскрежетал засов на двери, и как сквозь образовавшуюся в дверном проеме щель, выглядывает фигурка Стеллы.

Это была она, я не сомневалась. Но на то, чтобы позвать ее, окликнуть по имени, у меня не было сил.

— Каролла? — позвала она меня, ступая в полутьму моей темницы. — Ты не спишь?

Можно было бы и усмехнуться, но мои губы иронически скривились. Разве возможно здесь заснуть?!

— Нет.

Она сделала еще несколько шагов ко мне, остановившись около кушетки и взирая на меня сверху вниз.

— Вставай, — проговорила она безразлично. — Хозяин просит тебя к себе.

Я вздрогнула. Все тело задрожало.

— Я не пойду, — замотала я головой в разные стороны, сдерживая трясущиеся внутри меня слезы.

Стелла решительно потянула меня за руку.

— Пойдем, — настойчиво проговорила она, поднимая меня с постели. — Ты же не хочешь, чтобы за тобой прислали Лайама или Найта, правда? — с угрозой, сощурив глаза, поинтересовалась она.

Я тяжело и часто задышала, к горлу подступила тошнота, а в висках застучала кровь. Ничего не сказав, я зажмурилась, сильнее сжимая руками свои холодные плечи.

— Одевайся, — Стелла швырнула мне какой-то сверток. — Пора приниматься за работу.

Мое тело болело, нещадно покалывая и обдавая горячей лавой, но я упрямо встала на ноги, послушно переоделась в принесенное Стелой хлопковое платье и последовала за девушкой, похрамывая, постанывая, и мысленно борясь с болью.

За эти три недели после самого первого избиения меня били шесть раз. Всегда по пять ударов плетью, никогда более, словно Михаэль боялся меня сломать окончательно. А мне… было почти все равно.

Сначала боль была почти нестерпимой, было отчаянно, неистово больно, до такой степени, что хотелось послать к черту гордость и молить о пощаде. Но я держалась. До последнего держалась, стискивая зубы и глотая рыдания.

Наверное, это злило моего хозяина, потому что каждый раз, когда я приходила к нему после наказания и равнодушно взирала мимо него, устремляя глаза в пространство, он почти выходил из себя, сощуренными глазами глядя на меня. Он всегда терпел мое непослушание, но бесился от моей выдержки, оттого, что я до сих пор ни разу не просила его прекратить наказание. Он прогонял меня. Всегда. Не пытался коснуться или даже приблизиться. Он всегда восседал в своем широком кресле у камина и неторопливо потягивал виски из стакана, казалось, не реагируя на мое присутствие. Но я видела, что его задевает мое безразличие, мое упрямство. Его выводило из себя осознание того, что я, как и говорила Стелла, оказалась не такой, какой он надеялся меня увидеть. Он спрашивал меня, готова ли я сдаться, а я отрицательно качала головой вместо ответа. И он начинал злиться. А я…