Екатерина Владимирова – Твист на банке из-под шпрот. Сборник рассказов CWS (страница 39)
– Я могу забрать ее.
– Это не проблема. Мама сама ее отвезет.
– Очень вкусный суп.
– Спасибо. Чего?
– Стоп! Что – чего?!
– Что за очки? Тут написано, что я говорю с горькой улыбкой – я нашла твои очки на диване под подушкой. Что это значит?
– Ну… наверное, что-то значит.
– Как это играть? Это улика?
– Играй с горькой улыбкой, как написано.
– Я должна понимать, о чем это! До этого хоть что-то понятно. И тут очки! Не пришей п…е рукав!
– Лена, прекрати орать и материться! В конце концов, ты мать! У тебя дети!
– У меня нет детей!
– Как это нет! По сценарию у тебя Гвенда и Джованни!
– Они спят! Мне насрать! Я согласилась в этом участвовать только по дружбе! Ты можешь хоть что-нибудь узнать про чертов фильм до того, как снимать первую сцену?
– Леночка, я получу сценарий через неделю. Пока продюсеры одобрили только эту сцену.
– Ну прости, родной, ну вот так. Давайте продолжать, очень домой хочется. Стас! Прекрати жрать суп! Гримеры, вытрите ему губы! Сейчас, осталось поплакать, и разойдемся.
– Я тоже плачу?
– Да, Стасик, ты тоже! Давай, постарайся, у тебя суп отобрали, оставили голодным. Вот, молодец, уже плачет. Леночка, взрыднем напоследок, и все, по домам. Камера. Мотор. Начали!
Алексей Чмель. Кирпичики
…Да потому что и папа мой этим занимался, и дед, вот почему. Для папы в нашем деле было три разряда: ковыряльщик, часовщик и часовой мастер. А меня и часовщицей зовут, так я не обижаюсь. Вот ты обижаешься, когда я тебя Филькой зову? На-ка вот, вкусного тебе принесла…
Да кому я вру! Я из-за Митьки пошла учиться.
Хотела в парикмахеры после восьми классов, отказали: мала еще. Поезжай, говорят, в Гродно, на часовщика, там девочек набирают. Я как услышала «Гродно», сердце запрыгало. Думала, дед воспротивится: где это видано, девка же пуансона от клюбы не отличит. А он смолчал. Ну и я никому не сказала, что мне все равно, на кого учиться, потому что там Митька.
Эх, хорошая была чашка. Весь день не слава богу. Дай приберу…
Металлический волосок баланса девчачьими пальцами закрутить – это пустяки, а вот понять разобранный механизм и заново собрать – я много слез пролила. А тут – придумать! Да какой!
Ну запрыгивай, помурчи. Не плачу я, не плачу. Ох, Филька. Четырехэтажный механизм, тридцать три камня! Да что ты понимаешь. Понимает он… Смотришь своими блюдцами и думаешь в усы: дура ты, Галина Ивановна, ушел от тебя Митька, а ты всю жизнь на шестеренки спустила. На то ты и скотина неразумная. Я с людьми работаю, а люди, они разные.
За полсотни, считай, лет вся страна передо мною прошла. С настенными дедовскими шла, с будильниками шла, с военными хронометрами… Теперь идет с китайской однодневкой, которой цена копейка. А мой папа к карманным часам дужки приваривал и делал из них наручные. Я после войны под стол пешком ходила, но хорошо помню, как люди его работе радовались! Часового мастера уважали, Филька.
А сегодня что… Ты воровка, кричит, мошенница! Часы в меня швырнула – чудом не попала. Ты их подменила! Полицию вызову! И ногами топает, сумочкой машет.
Она на той неделе принесла в ремонт корсетные швейцарские часы в золотом корпусе. Сделаны до Первой мировой. Часы как часы, в ломбарде на вес лома. А она небось думала, что если они ходить будут, ее золотом осыпят. Люди разные, Филя. У кого-то в голове одна кукушка, и та, чтобы деньги считать.
Швырнула она свою швейцарию и разбила мне стекло в ходиках… А у меня открытый механизм на столе! А ну как осколки попали?
В общем, будешь в субботу один тут мух ловить, а мне теперь все заново. Разбирать, проверять, чистить. Иначе я себе не прощу… Ох, Филя, светлая у него голова была. Этаж календаря, этаж часовой, этаж будильника и этаж автоподзавода.
В понедельник за ними мальчик придет. Да что ты понимаешь. Понимает он… Только щуриться умеешь. Я и сама не понимаю.
Мальчику на вид лет двадцать. Бледный: сразу видно, что не местный, учиться приехал. В огромных наушниках, по-модному, а сам потерянный какой-то. Дедовы часы починить, говорит. Обычные, советские, стальные. «Ракета».
И протягивает.
Ты меня, Филька, знаешь как облупленную. С моей работой пить ни-ни, рука не должна дрожать. Глаза, то другое дело, в молодости я без лупы работала, зрение посадила.
Про «Ракету 3031» ты помнишь, я рассказывала. Экспериментальная партия Петродворцового завода, в семьдесят четвертом продавали в единственном магазине в Ленинграде. Четырехэтажный механизм, гонг будильника, двойной календарь, ротор автоподзавода на вот такусеньком шарикоподшипнике! Техническое чудо! Сложнее этого механизма никогда не было в часах. Это теперь за ними коллекционеры гоняются, тыщи долларов платят, а тогда никто не мог полторы сотни рублей заплатить, только витрины облизывали: дешевле было купить золотые.
А того ты, Филя, дура пушистая, не знаешь, что у той малой партии была своя малая партия – с особым корпусом, с ушками под браслет. Ее Митенька разрабатывал в шестьдесят седьмом году, в командировке. Их уничтожили все-все. Одни часы Митя себе оставил, ему разрешили. Одни-единственные. Я их так в руках и не подержала, Митя ко мне не вернулся из Ленинграда.
И протягивает мне студентик эту «Ракету» с ушками под браслет и говорит: дедушка умер. А у меня руки дрожат.
Елена Куприянова. Короткая дорога
Анка опаздывала и решила срезать. На перекрестке – весь в ржавых пятнах, без колес, но такой же величавый, как на дорогах из детства, – стоял «ГАЗ-21». Анка залюбовалась, достала телефон, стала щелкать. Но тут же спохватилась и пошла в ту сторону, куда смотрели подбитые фары – вниз по незнакомой улице.
Тот, кто поставил здесь «Волгу» с табличкой «Я не хлам, я продаюсь», видимо, знал, что там дальше, в пологом овражке. Зажегся красный фонарь. Анка остановилась перед узкоколейкой. Мимо грохотала и плыла – во взмахах рук, в изломах всей нескладной фигуры вожатого деда Вити, сажавшего ее, малявку, на ящики прокатиться, – настоящая дрезина. Анка завороженно смотрела вслед, пока телогрейка деда Вити не потеряла ватные очертания, превратившись в робу с эмблемой «Мостмост» на спине молодого парня. Дрезина завернула за угол дома с выбитыми стеклами. Что здесь было? Завод? А это его общежития до сих пор стоят брошенными гигантами?
…Опомнилась, перешла на другую сторону, там обычные пятиэтажки, ничего интересного. Кто-то жарит картошку, и как будто это картошка с грибами, хотя грибов там может и не быть, только лук и постное масло. Бабушка всегда готовила к ее приезду что-то вкусненькое, и, еще только сойдя с электрички в Косино, Анка тянула носом воздух – картошка или пирожки с капустой? К ароматам еды из пятиэтажек примешивался запах старых квартир, где живут старые люди, и вещей, которыми пользуются всю жизнь, ничего не выкидывая, потому что нового не купить. Когда бабушка умерла, Анка нашла сундук со своими подарками – нераспечатанными, ненадеванными, отложенными то ли до лучших времен, то ли на черный день. Боже мой, Аня, кто-то просто жарит картошку…
…Слева школа с кубиком Рубика в человеческий рост у входа. Она собирала его быстрее всех в классе. Мальчишки завидовали, доводили ее: «Анка – жирная пулеметчица!» А она била их портфелем, стараясь попасть по голове. Справа указатель на типографию. Два этажа, окна заколочены. Написано, что здесь печатали листовки для трех русских революций. В кармане ожил телефон:
– Ты где?
– Я бегу! Близко, пятнадцать минут!
…Завернула во двор типографии. Внутри было еще лучше, чем снаружи: никакого новодела. Одно крыло жилое, другое совсем заброшено. Табличка над крыльцом: «ОКО «Факел». Комплексное решение проблем не разрешающего контроля». Боже, что это?
– С облегчением! – непричесанная бабка свесилась со второго этажа.
Анка не поняла:
– Вы мне? Вы про что?
– А про то! Ты чего сюда шастала, просто так, что ли?
До Анки дошло, и она обиделась:
– Памятник архитектуры осматриваю! Заброшенный. А вы чего тут висите?
Бабка смягчилась:
– Я сторожу. Не заброшенный вовсе. Сюда много народу ходит, – бабка ткнула пальцем в сторону «не разрешающего контроля». – Теперь не поймешь, чего ходят, а раньше народный суд был, «воронки» ездили. А там вот склад фармацеи, – бабка ткнула в другое крыло, – будет, когда сремонтируют.
– Ясно, бабуль. В туалет надо в «Макдак» шастать, запомните, если что!
…И выскочила из двора. Телефон разрывался:
– Ты где?
– Да, я… наткнулась… тут такая прелесть!
– Ань, прошу тебя! Только не надо ничего фотографировать!
Анка дала отбой и побежала…