Екатерина Владимирова – Крик души. История о любви, ненависти, милосердии (СИ) (страница 54)

— Ты ведь будешь мне писать? — опустив взгляд, спросила девочка. — Не забудешь?

И в тот момент он почувствовал к ней такую нежность, такое тепло, такую… искреннюю любовь, что, поддавшись внезапному порыву, потянул ее на себя и сжал в своих медвежьих объятьях. Поцеловал в висок и зашептал на ухо:

— Я никогда тебя не забуду, егоза, — она почувствовала его улыбку кожей, и сердце ее задрожало от счастья. — Я всегда буду с тобой. Где бы не был я, где бы не находилась ты, — он заглянул ей в глаза. — Ты мне веришь?

Даша кивнула. А затем наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Я буду ждать, — тихо сказала она. — Тебя, — заглянула в серо-зеленые светящиеся глаза. — Я буду ждать.

Отстранившись, потупилась, потом улыбнулась.

— Я очень рада, что у меня появился такой друг, как ты, — призналась она.

Пашка почувствовал, как острый комок, разъедая горло солью, застревает внутри.

— Я тоже, егоза, — прохрипел он ей в ответ. — Я тоже.

Всего на мгновение их глаза встретились вновь, но уже тогда оба понимали, что все произошло не просто так. И та дружба, связь, ниточка, что скрепила их судьбы, была неслучайной.

Глядя в иллюминатор и наблюдая за превращающимся в черную точку Пашкой, девочка улыбалась.

Даша была счастлива. Наконец, у нее было то, о чем раньше она и мечтать боялась. Дядя Олег, Леся, теперь еще Пашка!.. Разве можно желать чего-то еще? Она уже стала верить в постоянство счастья, думала, что ее мир больше не пошатнется.

Но она ошиблась.

Уже осенью все изменилось.

У Олега обнаружили рак.

И отчет оставшейся беззаботной и радостной жизни рядом друг с другом вместо долгих и счастливых лет стремительно пошел на дни.

Дневник. Запись пятая

«Из дневника Олега Вересова»

Запись от 4 октября 2001 года

Опухоль мозга. Неоперабельная.

Когда впервые услышал диагноз, мне показалось, что я ослышался. Первые мои мысли: нет, не со мной, не сейчас. А потом… Как же моя девочка!? И после — что станет с Антоном?..

Мир словно раскололся на две части для меня в тот момент. На одной чаше весов стоял я и все, что мне было дорого, Даша и Антон, а на другой — моя болезнь. И казалось, что почва уходит из-под ног.

Я еще уговаривал врача проверить результаты, пройти обследование еще раз. Чтобы уточнить, выявить ошибку, выяснить все наверняка. Хотел удержаться, как утопающий за соломинку, за этот последний шанс, который давал мне надежду на счастливое окончание этой истории.

Не вышло. Счастливого окончания истории — не вышло. Не в этот раз. Ведь жизнь — не книга.

Я помню глаза врача, их выражение с потухшими искрами внутри зрачков в тот момент, когда он, качая головой, сказал, что повторное обследование возможно, но вряд ли оно покажет иные результаты.

Я согласился. Тогда я еще верил в то, что для меня возможен иной исход. Но я ошибся. Его не было.

Мне дали полгода. Какой ничтожный срок! Какой ничтожно маленький срок для человека, который планировал дожить до глубокой старости! Который так много хотел, мечтал сделать в этой жизни. И не только для самого себя, но больше для тех людей, которых любил!

Наверное, именно это и называют иронией судьбы?.. Я поверил в ее существование именно в тот миг, когда услышал результаты повторного обследования, ничуть не отличавшиеся от первого. Рак.

По чести сказать, я узнал о подозрениях на страшный диагноз еще в конце мая этого года. Промолчал, скрывался и шифровался, делая вид, что все в порядке, никому ничего не сказал. Ни Даше, моей крошке, — зачем ей тревожиться раньше времени? Ни Антону я не позвонил… Точнее, я ему позвонил, да и сам он звонил довольно часто, но наши разговоры никогда не имели удобного случая для подобных объяснений. Да и не скажешь этого просто так. Как сказать о скорой смерти, какие подобрать слова? Он и так винил себя за то, что сделал, когда мы с Дашенькой были в Лондоне, и теперь, если обо всем узнает, будет корить себя еще и за то, что меня не уберег… Будет. Я знаю, что он всю вину повесит на себя. А этого я не хотел. Как не хотел расстраивать и Дашу, хотя и понимал, что это неотвратимо.

Было больно оттого, что я лгал им — своим самым близким людям. Но я считал это правильным.

Мне предлагали дорогостоящее лечение за границей, назначали курсы химиотерапии, но не давали гарантий. Рак — болезнь двадцать первого века, разрушительный и уничтожающий, такой же страшный, как и СПИД. Но думал я совсем не об этом…

Лишь одна мысль терзала мозг каждую ночь с того дня, как я узнал диагноз… Как же справится Даша? Как моя девочка выдержит еще одну потерю? Что с ней станет? Совсем одна в этом грубом, жестоком мире, уже не раз опробовавшем ее на прочность. Неужели это справедливо?! Маленькая, беззащитная крошка вновь будет оставлена на произвол судьбы!? Без поддержки, без заботы, без людей, которым она смогла бы доверять, рядом с ней! И что потом?.. Детский дом?! Опять — улица?! Попрошайничество и схватка за жизнь с самой жизнью?! Опять — выживать, платить за жизнь золотой монетой собственного счастья, никому не доверять и исподлобья взирать со стороны на жадность, жестокость и безумство этого мира?! Вновь оказаться наедине с собой, загнанной в угол силой обстоятельств?!

Боже, какая дикая, ужасающая несправедливость! Опять. Как не сломаться, как выжить?..

И что будет с Антоном? Как справится с потерей он? Мой мальчик, мой сын, такой же беззащитный и одинокий, как и моя крошка…

Я уже бросил его однажды, вынудил его оставить все, что он любил и чем дорожил, ради счастья моей малышки. Не нарочно, не специально, ведь он сам избрал свой путь… Но я, именно я, был виноват в том, что только этот путь ему показался единственно верным! Если бы я тогда удержал его на пороге, не позволил уезжать!.. Мне нужно было найти слова, подобрать аргументы, настоять на своем. Мне нельзя было его отпускать. Ведь я знал, что он уже не вернется назад. И больнее было не только от самого его ухода, а оттого, что я понимал, — всё произошло по моей вине.

Сможет он когда-нибудь меня простить?.. Будет ли у нас время на то, чтобы он смог это сделать?!

Как изменился мой мальчик с тех пор! Я подивился этим переменам, когда увидел его в Лондоне. Вроде бы тот же самый Антон, мой сын… Но что-то было не так, по-другому. И эти перемены не пришлись мне по душе. Хотя я и понимал, что изменить что-то уже не в силах. Колесо судьбы было запущено. Он отчаянно был не согласен с присутствием Дашеньки в моей жизни, и никогда не скрывал своей неприязни к ней. Он был жесток и несправедлив в своей ненависти, считая себя правым.

Антон!.. Если бы ты только знал, что пережила эта маленькая девочка! Но ведь ты не хотел ничего слушать о ее жизни. И я поступил глупо и опрометчиво, когда согласился с твоим решением.

Что бы это изменило?.. Стал бы ты иначе относиться к ней, если бы узнал историю ее непростой изуродованной чужой злобой жизни? Может быть, ты стал бы к ней терпимее и нежнее? Да, ты бы не полюбил ее сразу, но потом… сквозь спокойное равнодушное игнорирование проникся бы к ней уважением и симпатией. Ты бы полюбил ее, если бы узнал ближе. Я уверен в этом!..

Ее нельзя не любить! Она такая одна. Особенная! Когда она спит, то поджимает под себя колени, сворачиваясь клубочком у самой стены. Может часами сидеть на подоконнике и смотреть в окно, на то, как идет снег, или на то, как дождь барабанит по стеклам. А когда о чем-то задумывается, то с приоткрытым ртом смотрит, словно сквозь тебя. А еще… она редко улыбается. Но если улыбнулась — то ощущаешь, словно мир расцветает для тебя плеядой светящихся звезд. Ее улыбка означает слишком многое. Ты заслужил ее доверие. И это драгоценность, это благодарность и благословение. Потому что ее доверие заслуживают только избранные.

Она — замечательный ребенок! Хотя о чем я говорю? Наверное, она никогда и не была ребенком. Не было у нее детства. Мать родному брату, хранительница его очага, взрослая девочка, на которой держалась семья. Кто угодно, но не ребенок. А сейчас, в свои одиннадцать, она еще более взрослая, чем раньше. И ее глаза… они такие умные, все понимающие, внимательные, но горящие осторожностью.

Какая несправедливость! За одиннадцать лет ни дня детской непосредственности и беззаботности. Я так дивился ее рассудительности и способности подмечать малейшие изменения в настроении людей. Тогда, в Лондоне, когда она избавила нас с Антоном от скандала… Она была взрослее и мудрее сына в тот момент! Я изумился этому. Он повел себя, как ребенок, в то время как Дашенька, заявила себя взрослой личностью.

Антон, почему же ты не захотел понять? Принять ее и простить за то, что она появилась?!

Может быть, виноват в этом я? В том, что заставил тебя сделать это, — и принять, и простить? Не нужно было вынуждать и заставлять, не нужно было настаивать… Нужно было просто подождать? Тогда бы ты смог ее принять? Понял бы, простил? Я уверен, что время многое расставило бы на свои места.

Но сейчас у нас нет и его, — этого самого времени. Всего полгода… Но что можно решить за полгода?!

Рано или поздно, ты бы осознал, насколько она особенная и не похожая на остальных. Ты бы увидел в ней то, что вижу в ней я. Ты бы осознал, почему среди сотен, даже тысяч детей, которым требовалась помощь, я выбрал именно ее. Помню, ты спрашивал об этом… И тогда я не смог дать тебе ответа. А сейчас, я бы ответил, если бы ты меня спросил. Потому что она — лучшее, что было в моей жизни. Только ты и она. Это то, чем наградила меня жизнь. И то, что судьба подарила мне вас, я смогу простить ей даже свою скорую кончину. Я даже смирюсь с болезнью, приму смерть, как нечто неизбежное, только потому, что меня наградили чем-то большим, чем безвкусное существование.