Екатерина Толстая – Станция "Ro" (страница 1)
Екатерина Толстая
Станция "Ro"
Часть первая. МОСКВА. ОТПРАВЛЕНИЕ
Глава 1. Чужой город
Москва встретила Катерину неласково. Собственно, она и не ждала иного. Три дня командировки от бухгалтерии местного филиала крупной торговой сети в головной офис холдинга вымотали её до состояния выжатого лимона — не того, ярко-желтого, что красуется в рекламе соков, а того, сморщенного, забытого на краю мойки, который уже и не жаль выбросить. Она жила в гостинице на окраине, где из окна был виден бесконечный поток машин на МКАД, и этот поток, не умолкающий ни на минуту, казался ей кровеносной системой огромного, равнодушного зверя. Зверь этот дышал смогом, переваривал тысячи судеб и выбрасывал отработанный шлак обратно на вокзалы.
Ей было двадцать три. Возраст, который в русской литературе принято считать расцветом, но на деле — чаще всего время первой серьезной усталости, когда юношеские иллюзии уже потрескались, а зрелая мудрость еще не пришла, и душа висит в каком-то межсезонье, как природа в начале ноября: уже не осень, еще не зима, и небо серое, и под ногами чавкает.
Катерина была родом из города, название которого почти ничего не говорило жителю столицы. Город-невидимка. Один из тех, что вытянулись вдоль Транссибирской магистрали, как бусы на нитке. Жизнь там текла размеренно: гудки маневровых тепловозов, запах пыли летом и пронзительный, сухой мороз зимой, от которого трескались губы и трещали деревья в лесу. Она работала бухгалтером в местном филиале крупной торговой сети — небольшой офис на первом этаже жилого дома, три кабинета, вечно заедающий принтер и запах растворимого кофе из комнаты отдыха. Работа была скучной, но надежной. Цифры не предают. В дебете и кредите есть своя успокаивающая магия: всё сходится, всё подчиняется закону. Не то что люди.
Внешность её была под стать характеру — неброская, но с той внутренней силой, которую замечаешь не сразу. Она была среднего роста, но держалась прямо, и в этой осанке чувствовалась какая-то скрытая пружина, готовая распрямиться в любой момент. Телосложение — спортивное, поджарое, с узкими бедрами и довольно широкими для девушки плечами, что придавало её фигуре юношескую, почти мальчишескую угловатость. При этом она была худенькая — не болезненно, а по-молодому, когда тело еще не набрало женской округлости и полноты, и все линии — резкие, четкие, словно прочерченные углем на бумаге.
Волосы — русые, не длинные, выше лопаток, слегка вьющиеся от природы, так что даже собранные в хвост или пучок, они всё равно выбивались мягкими, непослушными прядями у висков и на затылке. В этих волосах, особенно когда на них падал солнечный свет, проступал легкий золотистый отлив, словно пыльца на крыльях бабочки.
Лицо — типично славянское, с мягким овалом, чуть широковатыми скулами и нежной, чистой кожей, которая легко краснела от смущения или мороза. Глаза серо-зеленые, цвета лесного озера в пасмурный день, обрамленные светлыми ресницами. Взгляд этих глаз был спокойный, внимательный, иногда казалось, что она смотрит не на тебя, а куда-то сквозь, в какую-то свою внутреннюю даль.
И руки. Руки у неё были красивые: узкие ладони, длинные пальцы с аккуратными, но коротко стриженными ногтями без всякого лака. Пальцы пианистки, доставшиеся внучке крестьянки. Она стеснялась своих рук и часто прятала их в карманы или в рукава.
Три дня в Москве она прожила как в тумане. Метро, офис, гостиница, снова метро. Люди везде спешили, толкались, не глядя в глаза. В буфете офиса она взяла чай и булочку с маком, и мак предательски застрял в зубах, а заметила она это только в лифте, глядя в зеркальную стену, и ей стало так стыдно, что она чуть не расплакалась. Мелочь, но именно такие мелочи и составляют ощущение чужеродности.
Она купила билет на поезд заранее. Обратный путь — почти двое суток до её станции. Сначала был соблазн взять плацкарт — подешевле, и деньги останутся на подарки маме и подругам. Но в последний момент, вспомнив храп и запах носков в плацкартном вагоне, где она ехала в Москву, Катерина решилась на купе. «Господи, ну хоть раз в жизни как человек», — подумала она, переплачивая в кассе. Это решение, продиктованное минутной слабостью и усталостью, изменило всё.
Глава 2. Перрон Ярославского
Ярославский вокзал ранним утром — место особое. Здесь начинается Восток. Здесь пахнет железом, соляркой и пирожками с ливером. Здесь под высокими сводами зала ожидания эхо разносит объявления диктора о прибытии поездов в Воркуту, Владивосток, Пекин — и в каждом названии слышится гул океана или скрип снега. Катерина стояла на перроне перед вагоном №7, сжимая в руке билет и паспорт. Мимо неё проводница — дородная женщина с ярко-накрашенными губами и уставшими глазами — проверяла билеты у группы китайских туристов, громко повторяя: «Пекин, Пекин, ваш вагон, проходи».
Холодный октябрьский ветер задувал под тонкое пальто, купленное три года назад на рынке. Катерина поёжилась. Она смотрела на поезд — длинный, темно-зеленый с красной полосой, с гербом РЖД и надписью «Москва — Пекин» на табличке у входа в вагон. Поезд казался ей живым существом, огромным металлическим драконом, который сейчас проглотит её и понесет через половину земного шара. У неё был билет только до своего города, но само сознание того, что этот же состав пойдет дальше, через бескрайние степи, через границу в Монголию и дальше, в таинственный, непостижимый Китай — это будоражило воображение.
Она вошла в вагон. Запах — смесь дешевого жидкого мыла, угольной пыли от тормозных колодок и чего-то неуловимо домашнего, может быть, нагретого дерева. Проводница мельком глянула на её билет, махнула рукой: «Купе шестое, проходим». Катерина двинулась по узкому коридору, лавируя между сумками и пассажирами, которые уже обустраивались в своих отсеках. Её купе было в середине вагона. Дверь была приоткрыта, оттуда доносилась негромкая иностранная речь — певучая, с перекатами, похожая на шум ветра в соснах.
Она постучала для приличия костяшками пальцев по дверному косяку и заглянула.
В купе было двое.
Один полулежал на верхней полке справа, свесив ногу в ярком носке. Он был в светлой флисовой кофте с логотипом какого-то незнакомого для Кати бренда и джинсах. Лицо узкое, с резкими, словно вырезанными из дерева, чертами. Светлые, почти белые брови, острый подбородок, рот, растянутый в полуулыбке, которая, впрочем, не обещала ничего хорошего — так улыбаются люди, привыкшие смотреть на мир с легким превосходством. Он что-то говорил, активно жестикулируя, и замолк, только когда заметил Катерину.
Второй сидел внизу, у окна, спиной к движению. Он повернул голову на звук, и Катерина на мгновение забыла, зачем пришла.
Этого молодого человека звали Густав Нюгрен. Но об этом она узнает чуть позже.
Он был высок — значительно выше среднего роста, и в тесном пространстве купе это ощущалось особенно остро. Широкие плечи, развитая грудь, сильные руки, обтянутые тёмной, почти чёрной футболкой из мягкого хлопка, — всё говорило о том, что этот человек не проводит дни напролёт в библиотечной пыли, а уделяет время физическим упражнениям, возможно, бегу или плаванию. В его фигуре чувствовалась спокойная, уверенная сила — не та, что выставляет себя напоказ, а та, что дремлет до нужного момента.
Одет он был просто, но с тем неуловимым европейским вкусом, который выдавал в нём настоящего путешественника, а не случайного туриста. Тёмная футболка без принтов и логотипов, заправленная в светло-коричневые штаны из плотного хлопка — типичные треккинговые брюки с множеством карманов на пуговицах и молниях по бокам. В таких штанах удобно и в поезде, и в пешем походе, и в аэропорту. Они сидели на нём идеально, подчёркивая длинные, сильные ноги, но не стесняя движений. Ничего броского, ничего показного — только качество, продуманность и комфорт.
Но больше всего поражало его лицо. Правильные, словно выточенные античным скульптором, черты: высокий лоб, прямой нос с тонкой переносицей, чётко очерченные скулы, твёрдый, но не грубый подбородок. В этом лице была та редкая гармония, которую принято называть классической красотой — никакой асимметрии, никаких изъянов. И при этом оно не было холодным или кукольным. Его оживляли глаза — большие, тёмно-карие, почти чёрные в глубине, но с тёплыми искорками у зрачка. Эти глаза смотрели на мир с мягким, чуть застенчивым любопытством, которое странно контрастировало с его мужественной внешностью.
Волосы у него были тёмно-русые — глубокого, насыщенного оттенка, какой бывает у мёда, собранного в густом еловом лесу. Не светлые, не каштановые, а именно тёмно-русые, с едва заметным тёплым отливом, когда на них падал свет. Подстрижены они были аккуратно и коротко — видно было, что он следит за собой, но без щегольства, без желания произвести впечатление. Просто чистая, опрятная стрижка, открывающая высокий лоб и виски.
Катерина стояла в дверях, сильно смущаюсь, не в силах отвести взгляд.
— Привет, — сказал первый, прерывая затянувшуюся паузу и свешиваясь с верхней полки. — Я Элиас. А это Густав. Мы из Швеции. Говорите английский?
Он говорил по-английски медленно, как для умственно отсталых, и Катерина почувствовала, как к щекам приливает краска. Английский. Она не знала его вовсе. В её сельской школе был только немецкий — учительница, пожилая Frau Müller из поволжских немцев, когда-то давно вернувшаяся на историческую родину предков, но почему-то осевшая в сибирской глубинке. Английский в их школе не преподавали — некому было.