Екатерина Толстая – Эффект Лотоса (страница 2)

Они сидели на парковке гипермаркета на окраине города. Это было их место. Не ресторан, не кинотеатр, не квартира (его друг давал ключи от холостяцкой берлоги только раз в месяц, когда уезжал в командировки). Парковка. Место, где люди оставляют машины, чтобы купить еду и уехать домой, к семьям. Символично.

— Прости, я сегодня задержался, — сказал он, не глядя на неё. — Соня капризничала, не хотела ложиться. Пришлось сказку читать.

Соня. Его дочь. Семь лет. Занимается балетом. У неё светлые волосы, как у Ирины, и его глаза — серые, с длинными ресницами. Яся никогда не видела Соню вживую, только на фотографиях, которые Михаил иногда показывал, когда был в хорошем настроении. На этих фотографиях Соня всегда улыбалась. Яся ненавидела эти фотографии. И ненавидела себя за эту ненависть. Ребёнок не виноват. Ребёнок вообще не должен знать о её существовании.

— Ничего, — сказала Яся.

Она замёрзла. В машине было холодно, Михаил экономил на бензине и не включал двигатель. Но Яся привыкла говорить «ничего». Это слово стало её щитом. Ничего, что ты женат. Ничего, что мы видимся только в машине. Ничего, что у меня нет своей жизни. Ничего. Я справлюсь.

Михаил повернулся к ней и улыбнулся. У него была красивая улыбка. Именно на неё Яся попалась три года назад, на какой-то скучной конференции по текстильной промышленности, куда её отправили вместо Ляли. Он тогда подошёл к ней в перерыве, предложил кофе, и она, оглушённая одиночеством и его вниманием, согласилась. Потом был обмен телефонами. Потом первая встреча. Потом первая ночь. Потом признание: «Я женат. У меня дочь». И её ответ: «Ничего».

С тех пор прошло три года. Три года четвергов и вторников. Три года ожидания на парковках. Три года запаха чужого дома на его коже.

— Ты сегодня какая-то тихая, — сказал Михаил, кладя руку ей на колено. Рука была тёплая, тяжёлая. Яся смотрела на неё и думала о том, что эта же рука сегодня гладила по голове Соню. Эта же рука, возможно, обнимала Ирину за плечи, когда они смотрели телевизор.

— Я устала, — сказала Яся.

— Ляля достаёт?

— Как обычно.

— Может, тебе уволиться? — спросил Михаил. Он спрашивал это каждый раз. И каждый раз это звучало как издевательство. Уволиться. И что дальше? Жить на что?

— Может, — сказала Яся.

Она не стала говорить, что уже третий день думает не об увольнении. Она думает о лотосе. О чёрных семенах в коричневой коробочке. О том, что они лежат там, в кабинете Ляли, среди мёртвых веток и серебряной краски, и ждут. Сами не зная чего. Как и она.

Михаил наклонился к ней и поцеловал в висок. У него были мягкие губы. Когда-то от этого поцелуя у Яси подгибались колени. Теперь она чувствовала только давление — физическое ощущение прикосновения, не больше. Её тело давно научилось отделять физиологию от чувств. Тело отзывалось на ласки, потому что так было заложено природой. Душа молчала. Душа сидела в углу, как наказанный ребёнок, и ждала, когда это закончится.

— Я скучал, — прошептал Михаил ей в волосы.

Яся закрыла глаза. Где-то вдалеке просигналила машина. Дождь усилился, капли забарабанили по крыше, создавая иллюзию уюта. Иллюзию того, что они — пара. Что они вместе. Что это — нормальные отношения, а не украденные часы на заднем сиденье внедорожника.

«Я — мусорный бак для его нерастраченной нежности», — подумала Яся. Эта мысль пришла к ней не впервые, но сегодня она оформилась в чёткую фразу. «Он приходит ко мне, чтобы избавиться от накопившегося напряжения, накопившейся тоски по чему-то несбывшемуся. Он наполняет меня своими отходами, а потом уезжает — чистенький, пустой, готовый к новой рабочей неделе. А я остаюсь. Заполненная доверху. Его виной. Его нежностью. Его нелюбовью».

— Мне пора, — сказал Михаил через сорок минут, глядя на часы на приборной панели. — Ирина будет волноваться.

Ирина будет волноваться. Не «я хочу домой». Не «мне нужно к дочери». Ирина будет волноваться. Он даже в этом перекладывал ответственность на жену. Это она волнуется. Он просто не хочет, чтобы она волновалась. Он хороший муж. Он заботится о её нервах.

— Конечно, — сказала Яся, поправляя одежду. — Поезжай.

— Я позвоню завтра.

— Хорошо.

Она вышла из машины под дождь. Зонта у неё не было — она забыла его утром, спеша на работу. Дождь сразу промочил волосы, потёк по лицу, смешиваясь с чем-то, что Яся отказывалась называть слезами. Она стояла на парковке и смотрела, как красные габаритные огни его внедорожника удаляются, уменьшаются, превращаются в две расплывающиеся точки и исчезают за поворотом.

Домой. К Ирине. К Соне. К котлетам.

Яся осталась одна. Мокрая. На парковке гипермаркета. В четверг. В 21:47.

Она подняла голову к небу. Дождь хлестал по лицу, и это было почти приятно — хоть что-то настоящее, хоть какая-то стихия, которая не врёт и не притворяется. Дождь просто дождь. Он льёт на всех одинаково. Ему всё равно, кто ты — жена, любовница, директор фабрики или уборщица. Для дождя все равны.

Яся постояла так ещё минуту, а потом пошла к автобусной остановке. Автобус пришёл через двадцать минут. Она ехала в пустом салоне, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и думала о том, что завтра — пятница. Завтра Ляля уедет на какой-то модный показ в Москву. Её не будет весь день. И кабинет будет пуст.

И лотос будет ждать.

---

Глава 3. Кража

Утро пятницы началось с грозы.

Яся проснулась в своей крошечной квартире на восьмом этаже панельной девятиэтажки от раската грома — такого близкого, что задребезжали стёкла в оконной раме. Она лежала, не открывая глаз, и слушала, как ливень хлещет по стеклу, как вода гудит в водосточных трубах, как где-то внизу сигналит машина, захлёбываясь в луже.

Квартира была съёмной. Яся переехала сюда три года назад, после того как рассталась с последней иллюзией о самостоятельной жизни в большом городе. Одна комнатка, совмещённый санузел, кухня в четыре квадратных метра с жёлтыми разводами на потолке от протечек. Хозяйка, Мария Антоновна, жила этажом ниже и регулярно поднималась с проверками — не завела ли Яся кота, не курит ли в квартире, не водит ли мужчин. Михаил здесь был всего два раза, и оба раза Мария Антоновна потом демонстративно не здоровалась неделю.

Яся встала, накинула старый махровый халат — ещё один подарок самой себе из разряда «практично и немарко», на этот раз тёмно-синий, — и подошла к окну. За окном был двор-колодец. Стены соседних домов смыкались так плотно, что солнце заглядывало сюда только летом, в июне, и то на каких-то жалких сорок минут в день. Сейчас, в конце октября, здесь царил вечный сумрак, разбавленный жёлтым светом фонарей и бледными вспышками молний.

«Красиво», — подумала Яся. И сама удивилась этой мысли. Она давно не замечала красоты. Точнее, разучилась её замечать. Красота — это для тех, у кого есть время и силы. У Яси не было ни того, ни другого.

Но сегодня что-то изменилось. Сегодня в груди, где обычно жила тупая, привычная тяжесть, появилось новое ощущение. Лёгкое покалывание. Как будто маленькая иголочка протыкала застоявшуюся воду её жизни, впуская пузырёк воздуха.

Она позавтракала овсянкой, выпила растворимый кофе, оделась. Достала из шкафа серое пальто, посмотрела на него и вдруг — впервые за три года — повесила обратно. Вместо него надела старое, ещё студенческих времён, бордовое полупальто. Оно было немодное, с потёртыми рукавами и сломанной молнией. Но оно было цветное. Яся застегнула его на оставшиеся кнопки и вышла в подъезд.

В лифте она посмотрела на себя в мутное зеркало. Из отражения глядела бледная женщина тридцати двух лет с пепельно-русыми волосами, стянутыми в тугой узел на затылке. Волосы давно забыли, что такое хороший шампунь, и пахли офисной пылью, даже когда Яся только выходила из душа. Глаза — сложного серо-зелёного оттенка, цвета северного моря перед штормом. Под глазами — тени, которые не маскировал никакой консилер. Губы — бледные, обветренные, без помады. Яся не красилась. Для кого? Для Ляли? Для Михаила, который видит её в полумраке машины?

«Для себя», — вдруг сказал кто-то внутри. Голос был тихий, неуверенный, но он был. Яся не слышала его много лет.

Она приехала в офис за пятнадцать минут до начала рабочего дня, как всегда. Ляли не было — её самолёт в Москву улетел в семь утра, Яся знала это, потому что сама заказывала билеты. В опенспейсе стояла непривычная тишина. Даже швейные машинки в цеху сегодня молчали — у них был профилактический день. Алёна сидела за своим столом, уткнувшись в телефон, и лениво листала ленту.

— Привет, — сказала Алёна, поднимая глаза. — Ого. Ты в бордовом.

— Старое нашла, — сказала Яся, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Тебе идёт, — сказала Алёна и снова уткнулась в телефон.

Яся села за свой стол, включила компьютер. Зелёный холм. Безоблачное небо. Она посмотрела на дверь кабинета Ляли. Дверь была закрыта. Ключ был у Яси — Ляля всегда оставляла ей запасной, чтобы та могла забрать документы или полить цветы. Ляля доверяла Ясе. Точнее, Ляле было всё равно — лишь бы работа делалась.

Яся просидела за отчётами до обеда. В 13:00 Алёна ушла в столовую, позвав с собой, но Яся отказалась — сказала, что не голодна. Это была правда. Её подташнивало. Не от голода — от предвкушения. Или от страха. Она ещё не решила.