Екатерина Толстая – Эффект Лотоса (страница 1)
Екатерина Толстая
Эффект Лотоса
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИЛ
---
Глава 1. Серый цвет имеет запах
Серый цвет имеет запах. Ярослава поняла это в свой двадцать девятый день рождения, когда просидела в офисе до десяти вечера, сводя годовой баланс, и вдруг осознала, что даже торт в холодильнике — её собственный, купленный утром в супермаркете, с безвкусной сахарной розой — пахнет серым. Пылью. Бумагой. Поражением.
С тех пор прошло три года, а запах никуда не делся. Он въелся в стены, в одежду, в волосы. Иногда Ярославе казалось, что если она чихнёт, из носа вылетит облачко серой пыли — той самой, что оседает на мониторах, на клавиатурах, на душах.
Офис швейной фабрики «LinaModa» располагался на четвёртом этаже старого административного здания советской постройки. Когда-то, в восьмидесятых, здесь кипела жизнь: стучали печатные машинки, звенели телефоны, секретарши разносили чай. Теперь от той жизни остались только жёлтые разводы на потолке — следы протечек, которые безуспешно закрашивали каждый год, — и лифт. Лифт был отдельным персонажем этой истории. Он ездил медленно, с натужным воем, словно старая собака, которую заставляют подниматься по лестнице. Каждое утро, входя в кабину, обитую потрескавшимся дерматином, Ярослава задерживала дыхание. Не из-за запаха — к запаху она привыкла. А из-за момента. Вот сейчас двери закроются, лифт дёрнется, и начнётся ещё один день. Ещё один серый день, похожий на предыдущий, как две капли из одной лужи.
В то утро всё было как обычно. Ярослава вошла в офис ровно за пятнадцать минут до начала рабочего дня. Она всегда приходила за пятнадцать минут — не из усердия, а из страха. Страха, что Ляля Игоревна заметит опоздание. Ляля могла не заметить отсутствия сотрудника в течение всего дня, но опоздание на три минуты — замечала всегда. У неё был какой-то звериный нюх на чужие слабости.
Офис встретил Ярославу привычным гулом. На первом этаже, в пошивочном цеху, уже работали швеи — оттуда доносился мерный стрекот машинок, похожий на звук гигантского сверчка. Этот звук проходил сквозь бетонные перекрытия, вибрировал в подошвах туфель, поднимался по позвоночнику и оседал где-то в затылке тупой, ноющей болью. Ярослава иногда думала, что если когда-нибудь уволится, первое, что она сделает, — насладится тишиной. Просто сядет в пустой комнате и будет слушать, как ничего не звучит.
Она повесила пальто в шкаф. Пальто было серое. Куплено три года назад в масс-маркете, потому что «практично» и «немарко». Ярослава ненавидела это пальто. Оно висело на ней мешком, скрадывая и без того невыразительную фигуру, и делало её похожей на моль. Но каждый раз, когда она думала купить новое, что-то внутри говорило: «Зачем? Кто на тебя смотрит?»
Она села за свой стол.
Стол стоял в углу опенспейса, у самого окна. Это считалось привилегией — рабочее место с видом. Но вид был — стена соседнего здания. Серая кирпичная кладка с потёками ржавчины от старых водосточных труб. На подоконнике, с внешней стороны, ютились голуби. Ярослава иногда наблюдала за ними. Голуби казались ей единственными свободными существами в этом здании, хотя их свобода ограничивалась карнизом шириной в пятнадцать сантиметров.
Она включила компьютер. Экран мигнул синим, потом загрузился рабочий стол — стандартная заставка. Ярослава смотрела на эту картинку каждое утро. Зелёный холм. Небо. Где-то существует мир, в котором трава настоящая, а не нарисованная пикселями.
— Яся!
Голос ударил в спину, как хлыст. Ярослава вздрогнула и обернулась.
Ляля Игоревна Баркина стояла в дверях своего кабинета, уперев руки в бока. Сегодня она была в брючном костюме цвета фуксии — настолько ярком, что глазам становилось больно. На шее болталось массивное ожерелье из искусственного жемчуга, в ушах — серьги-кольца размером с чайное блюдце. Ляля напоминала попугая, случайно залетевшего в библиотеку: кричащая, неуместная, но абсолютно уверенная в своём праве здесь находиться.
— Доброе утро, Ляля Игоревна, — сказала Ярослава тихо.
— Доброе? — Ляля фыркнула. — Ты отчёт по маржинальности за прошлый месяц сделала?
— Сделала. Вчера положила вам на стол.
— На стол? — Ляля обернулась в сторону своего кабинета, словно стол мог находиться где-то ещё. — А, да. Я смотрела. Ничего не поняла. Почему у нас маржа всего восемнадцать процентов? Я же говорила — должно быть минимум тридцать! Мы продаём премиум-сегмент!
Ярослава почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не сердце — где-то в районе солнечного сплетения. Там у неё жил специальный орган, отвечающий за общение с Лялей. Он всегда сжимался, когда требовалось объяснить очевидное.
— Ляля Игоревна, восемнадцать процентов — это не маржа, а рентабельность, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Маржа — в соседней графе. Сорок два процента. Мы в плюсе.
Ляля замерла. Её лоб, тщательно разглаженный уколами ботокса, попытался наморщиться, но не смог. Получилось только странное движение бровей вверх-вниз, как у удивлённой куклы.
— А. Ну вот. Другое дело, — сказала она уже спокойнее. — Тогда ладно. Сделай мне кофе.
Это не было просьбой. Это был приказ. Ярослава встала и пошла к кофемашине. По пути она поймала взгляд Алёны — единственной коллеги, с которой можно было обменяться понимающим взглядом. Алёна, менеджер по закупкам, сидела за соседним столом и делала вид, что увлечённо изучает накладные. Но уголок её губ дёрнулся в едва заметной усмешке. «Опять двадцать пять», — говорила эта усмешка. «Опять она не понимает элементарного».
Кофемашина зашипела, выплёвывая в пластиковый стаканчик мутную жижу, которую здесь гордо называли «американо». Ярослава добавила два куска сахара — Ляля пила только сладкий, хотя и жаловалась на лишний вес, — и понесла в кабинет.
Кабинет Ляли был отдельной экосистемой. Если опенспейс пах серой пылью, то здесь царил запах дорогого парфюма, смешанный с химическим ароматом освежителя воздуха «Морской бриз». На стенах висели фотографии Ляли в полный рост — с каких-то тусовок, с отдыха, просто постановочные снимки. Ляля любила себя. Точнее, она любила своё изображение. Живую себя она, кажется, не очень-то выносила — иначе зачем постоянно что-то в себе менять, подтягивать, увеличивать, уменьшать?
На столе, среди вороха бумаг и образцов ткани, стояла ваза с увядшими розами. Розы были подарены неделю назад каким-то партнёром, и Ляля велела не выбрасывать их, пока «они совсем не засохнут, это же память». Ярослава поставила кофе рядом с вазой и уже собиралась уйти, когда взгляд её упал на новый предмет.
В углу стола, за монитором, стоял букет.
Нет, не букет. Это была икебана. Композиция, составленная явно профессионалом. В плоской чёрной керамической чаше, наполненной мелкими серыми камушками, возвышались изогнутые ветки, покрытые серебряной краской. Сухие колосья пшеницы, перетянутые грубой бечёвкой. Какие-то пушистые коробочки, похожие на хлопок. И в самом центре, над всем этим мёртвым великолепием, царил лотос.
Яся (она же Ярослава) замерла.
Она никогда не видела лотос вживую, даже засушенный. Это был не цветок — это был его скелет. Коричневая, жёсткая коробочка, формой напоминающая наконечник душа или космический корабль из старого фантастического фильма. Поверхность её была усеяна круглыми отверстиями — глазницами, — а в этих глазницах, словно зрачки, чернели семена.
Семена были гладкие, блестящие, с острым носиком. Они смотрели на Ясю. Или ей казалось, что смотрят. В них было что-то живое, несмотря на всю мёртвость композиции. Что-то, что не хотело умирать. Что-то, что ждало воды. Ждало ила. Ждало шанса.
— Яся! Ты чего застыла?
Голос Ляли выдернул её из оцепенения. Яся моргнула и быстро вышла из кабинета, бормоча извинения.
Но образ остался. Чёрные глазницы. Чёрные зрачки семян. Они смотрели на неё и словно говорили: «Мы знаем. Мы тоже застряли. Мы тоже не там, где должны быть. Но мы помним, кто мы».
---
Глава 2. Четверг, 19:00, заднее сиденье
Вторник и четверг пахли иначе. Вторник пах чужим шампунем. Четверг — виной.
Так уж сложилось за три года её связи с Михаилом. Мишей. По вторникам он приезжал к ней сразу после работы, ещё не успев заехать домой. От него пахло офисом, кофе и — если повезёт — одеколоном, который Яся подарила ему на прошлый Новый год. По четвергам он сначала заезжал домой, ужинал с семьёй, а потом, придумав предлог — «срочная встреча с заказчиком», «совещание», — вырывался к ней. В эти дни от него пахло домашней едой, чужим стиральным порошком и женскими духами. И виной. Вина имела запах — кисловатый, как пот, выступающий от нервного напряжения.
В тот четверг, через два дня после появления загадочного букета в кабинете Ляли, Михаил приехал позже обычного.
Яся ждала его в машине. Это была его машина — чёрный внедорожник, слишком большой для города, слишком прожорливый для его зарплаты, но статусный. Он купил его в кредит два года назад, и Яся помнила, как он волновался, подписывая документы. «Ирина говорит, что это глупость. Но я всю жизнь хотел именно такой». Яся тогда промолчала. Она не была Ириной. Она была той, с кем можно было не советоваться.
Она сидела на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник, и смотрела, как капли дождя ползут по лобовому стеклу. Дворник срабатывал раз в пятнадцать секунд, смахивая воду резким, раздражённым движением. Раз — и мир становится чётким. Два — и снова расплывается. Так и её жизнь с Михаилом. Редкие моменты ясности — и долгие периоды мутной, неопределённой взвеси.