Екатерина Стрингель – Духи Минска (страница 33)
Когда Настя выбежала из леса к деревне, с неба начали падать редкие и крупные капли. Дождь стремительно превращался в ливень. Несмотря на боль, Настя ускорилась и побежала в глубь деревни. Капли падали все чаще и чаще, одежда стала мокрой и неприятной на ощупь, в воздухе витали запахи мокрой земли и цветов.
Пряча лист со схемой в рюкзак, она нашла нужный дом. За невысоким деревянным забором открывался вид на огород и теплицы. За ними стоял маленький домик, обшитый сайдингом, по крыше из бордовой черепицы стекали струйки воды, из трубы шел густой дым. Во дворе никого, калитка была закрыта. Настя вспомнила, что у ее бабушки была такая же и закрывалась она изнутри. Она перекинула руку через верх и сняла крючок с защелки. Дверь поддалась и распахнулась во двор.
Мокрая насквозь, Настя стояла на пороге дома и упорно стучала в дверь. В доме горел свет, но никто не реагировал на стук.
«Если никто не откроет, пойду пережидать ливень в теплицу. Там сухо и есть еда».
Настя уже представила, как в теплице срывает с ветки спелый огурец и надкусывает грубую кожуру, но дверь распахнулась. На пороге стоял пожилой мужчина со скалкой в руке. Вид у него был воинственный, но, когда он увидел промокшую Настю, тут же опустил «оружие».
– А я уж подумал, воры стучатся, – сказал он низким, хрипловатым голосом. Мужчина был в старом синем свитере, трениках и сланцах. – Заходи внутрь, не мокни. Ты к кому?
Настю начало трясти от холода и волнения. Она вошла внутрь, в доме царила советская обстановка: старый сервант, деревянные кресла, пузатый телевизор, прикрытый вязаной салфеткой, на полу и стенах – разноцветные ковры с оленями, но все было чистым и аккуратным. В проходе появилась худощавая старушка с добрыми карими глазами и морщинистыми руками, от нее веяло теплом и заботой. На шее старушки висел цветной фартук, а в руках она держала черпак. Копну седых волос скрывала черная бандана с надписью «Metallica», повязанная как платок.
«Кажется, я пришла по адресу. Бабуля явно не в курсе, что это аксессуар ее внука для неформального стиля в одежде».
– Здравствуйте, Анна Николаевна, я к вам: ваш внук дал этот адрес, – выдавила из себя Настя, пытаясь унять дрожь во всем теле. – Я хотела найти вас в Гродно, но в квартире был только он. Я журналистка из газеты «Рукодельница», приехала сделать интервью насчет вашего огромного опыта работы швеей.
Настя старалась говорить спокойно и уверенно, но ее слишком сильно трясло и получалось не слишком убедительно.
– Ох, дитя ты горькое, пойдем, сначала согреешься, а потом говорить будем. – Бабуля всплеснула руками и пошла в комнату. – Иди за мной, дам тебе сухую одежду. Федя, завари нам чаю.
Старик кивнул и пошел на кухню. Анна Николаевна повела Настю в дальнюю комнату с большим шкафом. Старушка достала оттуда черную толстовку, штаны и протянула Насте. Одежда была сильно поношенной, но от нее пахло свежестью. На майке было написано «The Prodigy» и нарисован большой паук в круге.
«До Metallica внучек, видимо, слушал группу The Prodigy. Но сейчас мне все равно, что он слушал, лишь бы эта вещь была сухой и теплой».
Анна Николаевна дала Насте полотенце, чтобы вытереть мокрые руки, лицо и волосы, и плед, сшитый из вязаных кусочков. Когда они пришли на кухню, на столе уже стоял красный самовар с узором в белый горошек, чашки и банка варенья. Настя начала согреваться, сидя завернувшись в плед и попивая чай с малиновым вареньем. За окном шел ливень, вода сплошным потоком стекала по окнам, где‐то вдалеке сверкали молнии и гремел гром.
– Вот теперь рассказывай, чего вдруг к нам пожаловала? – Бабуля села напротив и деловито посмотрела Насте в глаза. – Про журналистку можешь даже не начинать: не поверю я, что журналисты поедут в такую глушь ради меня. В городе полно других швей на пенсии.
«А она куда проницательнее, чем другие. Но не буду же я рассказывать ей правду. А хотя… все равно она вряд ли поверит в то, что я расскажу. Правда всегда страшнее лжи», – размышляла Настя.
Она попивала чай и по порядку рассказывала, зачем ищет Анну Николаевну. Рассказала про убежище в подвале магазина, про бомбардировки, семью Панфиловых, а также про то, что нашла ее данные в архиве Национальной библиотеки. О призраке она умолчала, сказав, что найти Анну было последней просьбой соседского дедули, которому она решила помочь. Под конец рассказа Федор и Анна переглянулись и взялись за руки. Так мило было наблюдать, как даже через столько лет совместной жизни они сохраняют нежные чувства друг к другу. Две морщинистые руки крепко держались друг за друга.
– Расскажите, пожалуйста, как вы оказались в Гродно? – спросила Настя, отпив еще глоток чая. Тепло от вязаного пледа и малинового чая приятно расходилось по телу, дрожь постепенно утихала, но чувствовался легкий озноб. – Судя по архиву, на момент войны вы находились в Минске.
– Как‐как… Очень просто. – Бабуля отставила кружку с чаем. – Меня отправили сюда по распределению после училища. Советский Союз был очень большой, могли и на Урал отправить работать. Повезло, что меня определили не так далеко. Устроилась швеей на фабрику, шили брюки на нужды советского народа.
До войны Гродно был польским городом. И после войны старались отправлять туда как можно больше молодежи, чтобы заселить «своими». А я и не против была: Гродно всегда казался красивым городом, мне сразу здесь понравилось. А потом мы познакомились с Федором – он работал механиком в цеху. Все девчонки с ума по нему сходили, а выбрал он меня. С тех пор вот и живем душа в душу.
«Это мой последний шанс. Это не может быть не она. Точно она. Она так спокойно реагирует на все мои рассказы».
– Извините за нескромный вопрос, – нетерпеливо сказала Настя. – А что с вами происходило во время войны?
Анна Николаевна и Федор молчали, смотря на огород через окно, по щеке старушки потекла слеза.
«Ну же, пожалуйста», – мысленно взмолилась Настя.
Анна Николаевна молчала. Вместо нее заговорил Федор:
– О том, что было на войне, не говорят вслух. Не дай бог кому‐то еще такое пережить. Анюта попала в еврейское гетто в Минске, еле жива осталась.
– О боже… – Настя прикрыла рот ладонью, желая забрать сказанное обратно.
Она вспомнила ужасные истории о жертвах гетто, которые рассказывала Лена. Перед глазами предстала картина, как расстреливают всех жителей дома без разбора и заселяют новых. Где‐то среди них была и Анна Николаевна, но каким‐то чудом ей удалось выжить.
– После всего, что там было, мне хотелось уехать из Минска навсегда, чтобы ничего не напоминало о произошедшем, – сквозь тяжелый всхлип тихо сказала старушка. – Когда мне предложили распределение в Гродно, я согласилась, не раздумывая. Я знаю, о чем ты хочешь меня спросить, – не Панфилова ли я? Нет, дитя, я никогда не была Панфиловой. У меня была фамилия Фридман.
– Как Фридман? Но… – Настя растерянно смотрела по сторонам, внутри расползалась паника, руки снова начало трясти.
– Вся моя родня тоже была Фридман, но никто не выжил, кроме меня. В последний раз я видела братьев и родителей, когда их увозили на машине куда‐то.
Федор сжал сильнее руку Анны, а затем приобнял.
На улице все так же лил сильный дождь и сверкали молнии. Настя неотрывно смотрела в окно, в голове появился белый шум. Так бывает, когда по телевизору заканчиваются все передачи и на экране видна лишь черно-белая рябь. Еще он бывает между радиостанциями, когда приемник не может словить сигнал. Или когда виниловая пластинка прозвучала полностью и иголка ходит по пустой поверхности. Сознание Насти в тот момент походило на такую виниловую пластинку.
– Будешь еще чаю? – Федор в третий раз повторил вопрос, прежде чем Настя отреагировала на него.
– Нет, спасибо большое, – растерянно ответила Настя. – Извините, я задумалась. Если вы не Панфилова, то у меня больше нет вариантов.
– Дитя, я бы и рада тебе помочь, но, увы, ничем не могу, – развела руками старушка.
Настя пробыла у них еще несколько часов, пока не закончился дождь. Анна Николаевна приготовила жареную картошку и котлеты, и они вместе поужинали. Настина бабушка готовила такие же в детстве.
Вещи не успели высохнуть к вечеру, Анна Николаевна сложила их в пакет и предложила ехать в вещах ее внука. Настя еще раз поблагодарила их за все и отправилась обратно на остановку электричек, натянув на голову черный капюшон. Дождь прекратился, но капли воды все еще стекали с листьев деревьев. Тропинки сильно размыло водой, и приходилось обходить глубокие лужи, кеды превратились из черных в коричневые. Электричка пришла почти сразу, и Настя отправилась обратно в Гродно, а затем прыгнула в поезд до Минска, придя к нему впритык.
Пассажиры вагона странно посматривали на Настину одежду: черная большая толстовка с изображением гигантского паука привлекала много внимания. Дети показывали пальцем и что‐то шепотом говорили родителям, бабушки крестились. И только молодой мужчина, сидящий неподалеку с чехлом от гитары, одобрительно кивнул и заулыбался.
«А может, прекратить поиски Анны? Я попробовала, не получилось. Вариантов у меня больше нет, я сделала все, что могла».
Тело начало сильно знобить, бросало то в жар, то в холод, накрывала слабость, словно кто‐то выкачал всю энергию из тела. Настя чувствовала, как поднимается температура.