Екатерина Стрингель – Духи Минска (страница 14)

Еды и воды становилось все меньше. Потом у нас закончились свечи. Слабый свет, исходящий от шахты лифта, стал нашей единственной связью с миром. Когда нужно было обработать рану или сделать что‐то еще, подходили к шахте. Остальное время мы жили в темноте, на ощупь.

За это время я очень сильно отощал и заболел. Мне становилось то очень холодно, то очень жарко, постоянно кружилась голова. А когда я вставал на ноги, в глазах темнело, и я видел звезды. Мама говорила, что у меня лихорадка.

Но даже в таком состоянии я старался заботиться о сестре. Рассказывал ей разные истории, делал игрушки из всего, что попадалось под руки: из дерева, кусков ткани, упаковок от еды. Я чувствовал свою ответственность. Мне хотелось защитить ее от всего мира и сделать так, чтобы она никогда не плакала. С каждым днем мне становилось хуже. Голова не соображала, все как в тумане, я старался поменьше двигаться. Аня не отходила от меня ни на шаг, я сжимал ее маленькую теплую ладошку и чувствовал, как она дрожит.

Мама давала мне какие‐то таблетки, после них становилось немного получше, но ненадолго. Мне казалось, что я горю изнутри. Словно наш подвал провалился к центру земли и его подогревала лава, как мясо в печи. Мясо в печи… Оно мне часто снилось. Вся еда мне часто снилась, есть хотелось всегда. Мой желудок, казалось, начал переваривать сам себя и сжался до размера грецкого ореха. Я мечтал не о мире на всей земле, а о запеченной картошечке с укропом и парном молоке сразу из-под коровы, которое приносила нам каждое утро бабушка в деревне.

Один раз мне приснился сон, что все закончилось и мы вышли на улицу. Там ярко светило солнце, перед магазином стояли люди с едой и цветами. Они встречали нас как героев. Затем мы всей семьей поехали к бабушке в деревню, я пил молоко прямо из бидона, рисовал на мольберте пейзажи, как нас учили в художественной школе. Я ведь ни разу так и не съездил на пленэр. Я был настолько счастлив, что не хотелось просыпаться. Маковое поле я рисовал очень долго, а когда закончил, мне захотелось показать рисунок родным. Я побежал в дом, но там никого не оказалось. Я искал их повсюду, но не мог найти.

Я вышел из дома, обернулся, а за мной стоял не бабушкин деревянный дом, а наш городской, разрушенный наполовину. Вместо залитого солнцем поля появился асфальт, пепел и куски кирпича. Мне захотелось кричать, но я не мог. Голос пропал, как в немом кино. Я начал щипать себя в надежде проснуться, но ничего не происходило. Я побежал в магазин, прошел мимо поваленных стеллажей, прошел на склад, спустился в подвал.

Там было пусто. Снова горел свет, электричество восстановили, повсюду валялись вещи, спальники, бутылки из-под воды. Лежали безжизненные тела тети Зои, дяди Гриши и его жены. Я пошел к тому месту, где жила наша семья. Скомканные спальники пустовали. Я ходил по коридорам, пытаясь найти кого‐нибудь. Мои родные пропали. Я зашел в последний склад и остановился как вкопанный. На полу лежало мое тело, а на животе – Анина игрушка из консервной банки, лягушонок Му.

Это так странно – видеть себя со стороны: как будто сам себе не принадлежишь. Я смотрел на ссохшееся тело и открытые синие глаза, так похожие на мамины.

Меня очень сильно тянуло к телу, я попытался даже лечь на то же самое место, чтобы соединиться с ним. Но ничего не происходило, только пустота и полное отсутствие чувств. Даже нестерпимая боль и слабость незадолго до смерти казались сладкими и желанными ощущениями, потому что они были. А сейчас нет ничего, совсем.

В подвал спустились люди в форме и начали уносить тела на носилках. Когда они подняли мое тело, я попытался их остановить, но ничего не вышло. Они никак не реагировали на мои крики. Они куда‐то унесли мое тело вместе с игрушкой Ани. Их лица не выражали никаких эмоций. Я хотел пойти за ними, но не смог: ноги не слушались меня. Я кричал им вслед, пытался пройти через дверь, но ничего не получалось. Что‐то держало меня внутри склада и не выпускало. До сих пор не выпускает.

Шли дни, недели, годы, десятилетия. На склад снова начали приходить люди. Но никто из них меня не видел. Ох, сколько раз я пытался с ними заговорить! Позже в этом помещении сделали холодильную камеру. Хорошо, что я не чувствую холода. Я видел, как строители штукатурили стены и устанавливали вот эти полки. Как‐то одна девушка все же увидела меня. Я попытался заговорить с ней, но она закричала и убежала.

Я очень много думал о том, где сейчас мои родные, где сейчас Аня, все ли с ней в порядке. Думал, думал, думал… Все мое существование – это мысли. Я сам превратился в мысль.

Паша замолчал. Настя смотрела в одну точку, ее подбородок дрожал, колени сотрясала мелкая дрожь от холода, а руки начали синеть. Она старалась не разрыдаться, но по щеке предательски потекла слеза.

«Сложно даже представить, что он пережил. Он провел в одиночестве больше семидесяти лет! Какие мысли прокручивал раз за разом? Должно быть, ему очень грустно и одиноко».

– Это ужасно… Мне очень жаль. – Настя перестала ощущать холод.

– Я столько раз обдумывал те события, что уже кажется, как будто это все происходило не со мной. По сути, так и есть. Это происходило с парнем по имени Паша. А я больше не он. Я призрак. Никогда раньше в них не верил, пока сам им не стал. – Паша посмотрел на свое прозрачное тело с отвращением.

– В интернете пишут, что призраков держит на земле незавершенное дело. – Настя старалась взять себя в руки, хоть и осколки в сердце пришли в движение и начали прокручиваться, причиняя нестерпимую боль.

– В инте… что? Это какая‐то книга? – растерянно спросил Паша.

– Ну… это такая большая библиотека, где можно найти ответ на любой вопрос. Там очень много книг и информации. Книг, которые нельзя потрогать, – попыталась объяснить Настя.

– Библиотека-призрак? Во мне тоже много информации, и меня нельзя потрогать. – Паша попытался улыбнуться.

– Да, будем считать, что это библиотека-призрак. – Настя улыбнулась в ответ. – Так вот, там пишут, что призрак может отправиться дальше к свету только после того, как закроет свое незавершенное дело.

– Незавершенное дело? У меня нет незавершенных дел. Я ничего не начинал. – Паша непонимающе посмотрел Насте в глаза, отчего стало немного жутко.

– Не физическое дело, а скорее что‐то духовное. Подумай, что тебя волнует больше всего?

Паша замолчал, переведя взгляд на потолок. Он молчал несколько минут, а Настя не решалась его окликнуть, разглядывая его прозрачное тощее тело в свитере и штанах, острые черты лица со впалыми глазницами, и стараясь запомнить в мельчайших деталях.

«Боже, сколько ты всего пережил… Бедный… Мне так тебя жаль». – Насте хотелось кричать от боли в груди, она прикусила нижнюю губу и впилась ногтями в холодную кожу предплечья.

Паша резко повернулся и тихо сказал, словно что‐то вспомнил:

– Аня… Я так и не извинился перед ней. – Паша встал и начал метаться по камере из стороны в сторону. – Я поступил очень подло: сказал маме, что это она взяла бабушкино золотое кольцо, которое я проиграл на скачках. Мама тогда сильно разозлилась и выпорола сестру ремнем. Она плакала и не понимала, за что мама ее наказала. Я хотел во всем признаться, но так и не смог.

Паша опустил голову и снова закрыл лицо руками, после небольшой паузы заговорил:

– А эта твоя призрачная библиотека может знать, где моя сестра?

– Ну, в теории может. Но чтобы ее найти, понадобится гораздо больше информации, чем просто имя. Расскажи мне о ней все, что помнишь. – Настя достала телефон и начала записывать в заметках.

– Аня… Очень хорошая, милая девочка. Ей было семь лет, когда мы спустились сюда. У нее светлые волосы и большие голубые глаза. Мама с папой называли ее «Анютик». Я скучаю по ним… Но я прекрасно понимаю, что вряд ли они еще живы. Прошло семьдесят два года с моей смерти.

– А как ты понял, сколько лет прошло? – Настя смотрела на Пашу с недоумением. – Я думала, ты не в курсе, какой сейчас год.

Призрак кивнул в сторону стеллажей. Настя глянула на коробки: на каждой была написана дата изготовления и срок годности.

– Точно! До меня дошло. – Она восхитилась сообразительностью Паши.

– Да, каждый день, когда сюда приносят новый товар, я вижу примерную дату. Пока я тут сидел, изучил все составы, описания продуктов и названия. Этикетки для меня как книги. Люблю, когда в составе побольше написано: пищевые добавки, глутамат натрия и консерванты. Я не знаю, что это значит, но звучит очень красиво.

Настя улыбнулась, попыталась встать, качнулась и чуть не упала. В теле ощущалась дикая слабость, ноги дрожали от холода, нос начало закладывать, а кончики пальцев онемели.

– Ты в порядке? – к ней подлетел Паша, обдав Настю новой волной холода. – Тебе нельзя здесь столько находиться. У тебя руки посинели. Срочно нужно идти греться! А то останешься здесь со мной в камере навсегда!

Паша говорил обеспокоенно, с заботой в голосе. Настя посмотрела на руки, они и впрямь посинели.

– Да, ты прав, – сдалась Настя. – Но я обязательно вернусь! Ты помнишь, какая у вас была фамилия?

– Конечно, Панфиловы. Аня родилась пятого февраля. Это как‐то поможет в поисках?

Настя записала данные в заметках телефона, еле попадая пальцами по клавиатуре.