Екатерина Соловьева – Нижний город 2 (страница 3)
Пока Люба с руганью чем-то гремела то ли в кладовке, то ли в подсобке, Антон разглядывал полки с разноцветными баночками: «гномья кожа», «слюна вампира», «крокодиловы слёзы». Книги ветхие и новые вперемешку. Полистал: в одних какие-то рецепты с граммами, в других короткие истории, которые должны вроде быть смешными, но что-то не смеялось.
– Короче, – растрёпанная Люба встала в дверном проёме, уперев руки в боки, – я воды немного нагрела от котла. Пойдёшь после меня мыться. Потому что надо ещё что-то пожрать сообразить…
И скрылась за дверью, как оказалось, ванной. Антон стоял за стеной и слушал, как за стенкой струи воды из лейки дỳша упруго ударяют в поддон, как Люба намыливается и от души материт воду, которая становилась то ледяной, то кипятком. В лабораторной душевой таких перепадов, конечно, не было.
Он вдруг вспомнил, как там, под куполом, она по ночам иногда кричала во сне. Он, конечно, вставал в полной темноте (свет лаборанты давали только утром). Будил её, тихонько тряс за плечо, а она всхлипывала и ревела. И тогда он садился рядом, обнимал её, гладил по волосам. Успокаивающе шептал:
– Он сдох, помнишь? Там, на полу, в пабе. Его больше нет. И никогда не будет.
Потому что слышал,
В голову то и дело закрадывалась мысль: а смог бы он выкручивать ей руки на допросах, окажись он по другую сторону купола? Смог бы спрашивать раз за разом о половых контактах с нелюдью? Какая-то дикая, странная и неправильная судьба скручивала их жизни в одну нить, вплетая в полотно Города. И до ужаса хотелось увидеть всю картину целиком, но она постоянно ускользала.
– Иди, твоя очередь, – Люба вышла замотанная в полотенце, с розовыми щеками и мокрыми волосами, с которых стекали капли. – Щас вода получше будет. Если долго не гонять, трубы забиваются. Щас норм.
Антон старался не пялиться на её ноги, открытые по самые бёдра. Сбросил футболку и джинсы, уже хотел стянуть трусы, как делал это не раз в куполе, когда шёл в душевую кабинку. Но остановился, зашёл в душ и доразделся внутри. Там, в лаборатории было всё равно в чём они: голые, в одежде. Там оба они не были мужчиной и женщиной. Не были даже людьми. А подопытными, приговорёнными на вечные пытки. Всё на виду, все раны, синяки, ожоги, вывихи, кошмары воспоминания – ничего личного. Потому что надо было выжить. Антон знал: специально ни он, ни она не посматривали: а смысл? Всё равно убьют. Здесь же, в Городе, всё наоборот. Здесь всегда всё живее. Ярче. Антон сейчас намного острее чувствовал себя мужчиной. Это мешало: отвык…
Когда он вышел из душа, Любы нигде видно не было: он наскоро оделся, обыскал углы и полки, заваленные старьём, и начал нервничать.
– Фёдор! – позвал он. – Где Люба?
И тут же получил кастрюлькой в ухо. Следующим летел половник, но Антон каким-то образом успел его перехватить и отправил обратно. Из угла послышалось злобное шипение: видимо, попал.
– Да вы что творите, поганцы! – потайная дверь на втором этаже открылась и оттуда показалась сердитая Люба, увешанная сумками. – На минуту отошла! Ладно, полковник, а ты, Фёдор! Взрослый домовой, стыдно должно быть!
Она спустилась и бросила сумки на пол. Поставила на пол жестяную чашку, плеснула туда молока из бутылки и достала маленький швейцарский нож. Полоснула по предплечью и кровь закапала в молоко.
– Ты чё это делаешь? – обеспокоенно спросил Антон, отобрав у неё нож. – С дубу рухнула?
– Продлеваю контракт с Фёдором, – Люба деловито достала из ящика стола лоскут ткани и намотала на руку. – Чтобы он знал, кого слушаться. И на
Антон перехватил лоскут и крепко затянул порез.
– Ты где была?
– Еду добывала. Давно тут не была, забыла, что запасы кончились. А те, что остались – протухли. Накрывай на стол.
Антон выудил из сумок несколько консервных банок, горячий металлический судок, исходящий невероятным ароматом, и пару пыльных бутылок вина.
– Помощник дворецкого подворовывает, – объяснила Люба, откинувшись на спинку дивана, – складывает всё это добро этажом выше. Выносит по чуть-чуть, поэтому и не поймали ещё. А может, он в доле с кем-то из охраны. А я у него подворовываю. Помаленьку. Он там столько всего накопил, на две ядерных войны хватит. Вот и свежак притащила. Видимо, кто-то из богачей ужинать расхотел.
Антон поставил на стол судок, две кружки с отбитым краем и откупорил бутылку Любиным ножом: в нём даже штопор складной был. Люба сполоснула вилки и разложила по тарелкам толстые розовые спагетти:
– М-м... Клош-черви под белым соусом!
– Черви? – скривился Антон. – Серьёзно?
– Поп-обуй, – с набитым ртом посоветовала Люба и отпила из чашки. – За уши не отташишь.
И Антон попробовал. Чёрт его знает, что это были за черви, но вкус они имели восхитительный. Нежное мясо таяло на языке, а все вкусовые рецепторы бились в экстазе.
– За свободу! – Люба подняла чашку и Антон «чокнулся» с ней.
Вино пилось легко, как сок, и впервые за последний месяц Антон почувствовал себя человеком, а не запытанным пленником.
Глава 4
Антон проснулся посреди ночи и не смог больше уснуть. После ужина его вырубило прямо в кресле и Люба постелила ему на полу: покрывало, подушку, одеяло, пахнущее корицей. Вино с незнакомым пряным вкусом подарило несколько сладостных часов забытья. Но теперь сон снова ушёл.
Антон сходил в туалет. Отхлебнул из бутылки. Лёг обратно, заложив руки за голову и слушая, как ворочается Фёдор в своей лежанке на втором этаже. Не спалось. Сквозь толстые стены с улицы не доносилось ни звука. Лишь где-то далеко гудел, как пароход, старый лифт. Жужжал вентилятор в стене. Помигивали в темноте голубые светильники. Не хватало тиканья часов на стене: дома они всегда тикали по ночам.
Антон лежал и слушал, как размеренно дышит Люба. Вдох-выдох. Едва слышно. Под куполом он тоже слушал её дыхание. Но там не хотелось лечь с ней рядом, стащить с неё футболку и... А здесь и сейчас в голове всё крутилась картинка, как капля воды стекает по её бедру, обёрнутому полотенцем. Как Люба облизывает губы, испачканные соусом... Внутри будто сидел зверь и царапал когтями нервы, жадно требуя себе её. Это он хотел порвать Берта на ленточки, когда тот предложить Любе расплатиться собой за ангельское зелье в пабе. А сейчас тоскливо выл, будто волк на луну.
Нет, с Любой так нельзя. Никак нельзя. После того, что натворил его дядя, она и в сторону-то его не посмотрит. Антон с тоской вспомнил, как она впала в ступор перед встречей с насильником. Как кричала во сне по ночам. Да она наверняка его самого до сих пор рядом с трудом терпит. Ждёт случая, чтоб избавиться раз и навсегда. Нет у него ни единого шанса.
Но ведь вытащила из плена. Не бросила.
Люба тихо застонала во сне. Антон приподнялся на локтях. Она металась по подушке и всхлипывала:
– Не надо... Не надо...
Он привычно сел рядом и стал гладить по голове:
– Всё хорошо. Он сдох, Люба. Навсегда. Его больше нет. Здесь с тобой я. Только я. Только я и ты.
Она медленно открыла глаза и с обречённым вздохом села. Потом вдруг порывисто обняла его, спрятав лицо на его груди. Хрипло сказала:
– Ты говорил, встреча с насильником помогает от ступора. А что помогает от кошмаров?
Тишина стала такой, что, казалось, можно резать её ножом. Антон прижал Любу к себе и крепко поцеловал. А она вдруг ответила, отчаянно и нежно. Он стащил с неё наконец футболку и уставился, разглядывая женщину в фантастическом голубоватом свете. Люба смущённо дёрнулась и стянула футболку с него. И тут где-то на втором этаже захихикал Фёдор, но она хладнокровно посоветовала ему:
– Заткнись. Прокляну.
Антон снова поцеловал её и уже не отпускал. Зверь в его душе торжествующе ревел, дурея от счастья. И Антон рычал, сжимая добычу в объятьях.
Люба таяла в его руках. Она была невинной Женечкой. Она была страстной Любовью. Трепетной и искренней. Охрипнув, звала его не «полковник», а «Антоша» и от этого совсем срывало крышу.
***
Люба проснулась от лёгкого стука. Она села на диване и тут же укуталась в одеяло. Вкусно пахло кофе, будто запах его был един во всех мирах. На столе дымились две чашки. Антон раскладывал по тарелкам бутерброды с мясом.
– Я тут завтрак для тебя сделал. Для нас… – он был лохматый, но счастливый.
Она улыбнулась смущённо и растерянно.
– Это… приятно. Мне никто никогда не готовил завтрак.
– Почему?
Люба закусила губу и взяла бутерброд.
– Я не подпускала. Никого. Боялась…
Повисла пауза, в которую опять полезли ненужные воспоминания и мысли с обеих сторон. Антон решительно сел рядом с Любой и снова поцеловал её.
– Ну как? Помогает?
Она захихикала:
– Когда ты целуешь, я вообще ни о чём думать не могу!
Он подвинул ей чашку с кофе:
– А ты мне лучше вот что скажи. Я понял, что не знаю, завтрак это или нет. Не знаю, утро ли сейчас. Или ночь?
– Точно. В Городе всегда ночь, – задумчиво сказала Люба, жуя бутерброд. И продекламировала тоном Трёхглавого: – Город – дом наш. Луна – солнце наше с начала и до конца времён.
– Ух ты, – Антон пригубил кофе и зажмурился от удовольствия. – Это поэзия какая-то местная?