Екатерина Соловьева – Нижний город 2 (страница 2)
Мимо прошагали треклятые гномы в зелёных колпачках; из-за них в прошлый раз Антон чуть не скончался в «нежных» объятьях клещевика и с тех пор их здорово недолюбливал. Из тёмных переулков вспыхивали светящиеся пары жёлтых глаз, над некоторыми загорался неоновый ценник с тремя нулями. Ледяной асфальт тротуара обжигал босые ноги. А луна, всегда полная в Городе, катилась над ним, поливая всё вокруг холодным серебряным светом.
– Кривая Площадь... – пояснила Люба, когда они вышли на широкое бетонное поле. – Повезло, народу немного сегодня. Обычно тут молодёжь бесится, Белые сёстры жертв развозить не успевают.
Площадь раскинулась перед высокой скалой. Она была изогнутой, будто гигантская бракованная тарелка, края которой пошли волнами. По неровному периметру потрескивали здоровенные стеклянные фонари в человеческий рост. Их белый свет очерчивал редкие фигуры жителей на скамейках. От компаний в разноцветных шуршащих плащах тянулись взрывы смеха, облачка зеленоватого пара. Потянуло жжёнными осенними листьями и чем-то знакомо сладковатым.
В центре бил фонтан в форме здоровенной летучей мыши-вампира, раскинувшей кожистые крылья. Алая жидкость, булькая и вскипая, замысловатыми струйками вырывалась из зубастой пасти и острых когтей вниз, в широкий резервуар в виде ладони с неестественно большим количеством пальцев. Видя, что Антон с любопытством уставился на чугунного упыря, Люба шепнула:
– Не пялься ты так, а то оживёт.
– Я бы подумал, что ты опять меня подкалываешь, если б не знал, что Городу врать нельзя. Это что льётся – нефть?
– Не знаю точно, – Люба замялась. – Каждый раз разное. Можно и на какао, и на слёзы чьи-нибудь нарваться, смотря, какой прогноз на Башне передают. Сейчас, может, и кровь чья. Видишь ли, не у всех здесь кровь красная, – и со смешком добавила: – Берт как напьётся, понтоваться начинает. Мол, как-то в фонтане коньяк хлестал, так он полный ящик бутылок набрал. А на пробу никому не даёт, типа коньяк сильно элитный. И каждый раз его на смех поднимают.
Сразу за площадью возвышалась над Городом отвесная скала. А на ней гнездились двух- и трёхэтажные коттеджи в викторианском стиле, какие-то зубчатые башенки из грубого камня.
– Вон там моя берлога, прямо под Башней Призраков. Немного осталось.
Они едва вошли в квартал, раскинувшийся перед скалой, как что-то неуловимо изменилось в пространстве. Только что здесь в свете луны желтели крыши круглых юрт с антеннами, а теперь вся улица стала сплошь тёмной. Ни фонарей, ни горящих окон, только серебристый свет луны. Тени падали от высоченных деревянных теремов с балконами, уходящих в небо остроконечных башен дикой нечеловеческой архитектуры. И откуда они тут только взялись? Судя по величине жилья, здесь жили какие-то великаны: узкие стрельчатые окна, двустворчатые витражные двери, будто не дома вовсе, а церкви. И запах… Пахло воском, дымом. И ладаном.
Люба замерла, внимательно оглядываясь. Она вертела головой, будто не узнавала ничего вокруг.
– Что опять? – Антон напрягся. – Что за... Ты слышишь?
– Тихо!
Люба быстро потащила его вверх по ступеням крыльца под узорчатой крышей. Усадила на дощатый пол и села сама.
– А теперь слушай внимательно, полковник. Что бы ни случилось, не поднимай глаза. Смотри только вниз, на свои ноги. Если взглянешь им в глаза – до конца жизни будешь пускать слюни и ходить под себя. Ни меня, ни себя не вспомнишь.
Антон хотел спросить, но умолк на полуслове: улицу мощно накрыла музыка. Люба сжала его руку в своей, чтобы он помнил её наказ. Закрыла на всякий случай глаза.
Звуки наполнили целиком улицу и даже ночной воздух. Они сливались в мелодию и, если прислушаться, можно было понять, что это песнь. Песнь без единого слова. Песнь без голоса. Невидимые волны плыли вдоль домов, плыли по венам, оседая на дне подсознания причудливым орнаментом. Не слушать было невозможно – до того прекрасно звучала песнь. Она пахла светом, свежим хлебом и чистой радостью. Хрустящим первым снегом, морозным утром, долгожданными объятьями. Она рассказывала о том, как хорошо жить, дышать и любить.
– Как красиво… – хрипло прошептал Антон и Люба поняла, что песнь, наконец, стихла. После неё и тишина, и любой звук слышались оскорблением для слуха. – А что это?
– Повезло нам, – шёпотом ответила Люба, украдкой вытерев выступившие на глазах слёзы. – На квартал ангелов нарвались.
– Нарвались? – Антон шмыгнул носом, и она поняла, что он тоже плакал. – Это как?
– Он мигрирует постоянно. Из одного конца Города в другой. Никто не знает, где и когда он на самом деле. Пословица ещё такая есть: где слышно хорал – там и ангелов квартал. Но песнь ангелов услышать – редкость большая. Понимаешь, их не видел никто. А кто видел, те недолго жили. Не выносит наш мозг их вида. Да и не только наш, видимо…
– А я бы камеру поставил, – мечтательно сказал Антон. – И всё равно бы посмотрел.
– Эх ты, – вздохнула Люба, – мало тебе, что ли, всё на тот свет рвёшься. А я вот думала, врут про них всё, сама никогда их не видела и не слышала… Слушай, полковник, говорят, если услышишь их пение, тебе точно повезёт. И болеть не будешь очень долго. Одно плохо: ангелы разные бывают. Ангел смерти, допустим. Или Ангел печали. И если их песню услышишь… в общем, сам понимаешь…
Мимо пронёсся шум, будто вспорхнула здоровенная птица. Люба снова зажмурилась на всякий случай. С потоком воздуха на крыльцо вынесло пару перьев: белое и чёрное. Люба с жадностью их схватила и сунула за пазуху.
– Ну прям не верится. Ещё и перья повезло сцапать. Можно лотерейные билеты теперь покупать!
– Это был не ангел смерти – задумчиво сказал Антон.
– Больно ты в них разбираешься.
– Теперь разбираюсь. Он про что-то хорошее пел. Доброе.
– Откуда ты знаешь?
– Слабость прошла. Не выворачивает больше, как в центрифуге. И ноги отогрелись. Ты же чувствуешь?
Люба пошевелила пальцами ног. Было тепло, будто ноги обуты. Тепло и спокойно.
– А ещё, – Антон неожиданно улыбнулся, – у меня есть предчувствие, что всё у нас будет хорошо!
Глава 3
Квартал ангелов переместился куда-то ещё, исчез, будто пелену какую-то с глаз сняли, а они двинулись дальше. За домами с круглыми крышами у самого подножия скалы на широкой площадке обнаружился лифт. Люба воровато огляделась перед тем, как подойти ближе, и на всякий случай немного выждала за углом, перед тем, как подойти к нему. Прямо в камне, освещённые с двух сторон лампами бра, торчали две сомкнутые створки серого металла, щедро украшенного чёрными узорами и завитушками. Лифт, видимо, был старым: он страшно заскрипел при подъёме наверх, как старик, жалующийся на больные суставы. Вместо кнопок в широкой кабине на стене поочерёдно мигали символы: какие-то ракушки, буквы, каракули. На значке со звездой лифт тормознул и они вышли в тёмный коридор. Слабые полоски света от длинных ламп в потолке окрашивали стены зелёным, ни в одном ответвлении не было ни окон, ни дверей. Люба с облегчением выдохнула:
– Вовремя же нам ангелы повстречались! Никого в лифте не встретили – чудо, не иначе! Свезло.
Антон вопросительно посмотрел на неё и она торопливо объяснила:
– Видок у нас тот ещё, стражу бы вызвали. Пошли.
Повела его направо, вдоль стены, зачем-то обитой ржавой металлической решёткой. За спиной загудел, заскрежетал вызванный кем-то лифт. Запахло тосолом и дёгтем.
– Дело такое, Башня Призраков – что-то типа элитного пентахуса, – негромко продолжила Люба. – Богатеев тут охраняют так, что муха не пролетит. Так что Башня – самое безопасное место. Я поэтому тут берлогу и устроила.
– Где ж тогда эта хвалёная охрана? – хрипло спросил Антон.
– Этот лифт для прислуги, слышишь, скрипит как? На таких богатеи не катаются. Он грузовой больше. Всякие, там, продукты в нём возят, мебель, шмотки из прачечной. Всё на верхних этажах проверяют. А мы щас на техническом этаже. Тут мало кто бывает, только гномы иногда вентиляцию прочищают. А я докучи у Берта в пабе ещё и сплетню пустила, что этаж проклят. Так вот, это в нашем мире «проклят», как магнит для всяких придурков. А тут с этим серьёзно, никто не суётся. Это всё равно, что в клещевик влипнуть. Пришли.
Люба остановилась у поворота и с силой упёрлась ладонями в стену. Плита, неотличимая по цвету и фактуре от стены, отъехала назад и в сторону, открывая узкий вход, залитый тьмой.
– Добро пожаловать в мою берлогу.
Они вошли внутрь и позади, закрываясь, негромко двинулась плита. Чертыхаясь, Люба шарила по стене, в поисках выключателя, и вдруг завопила:
– Фёдор! Свои!
– Что ещё за Фёдор? – сердито заворчал Антон. – Сначала этот чёрт, потом какой-то Фёдор…
– Домовой он, – хохотнула Люба. – До меня тут жил. А как я заселилась, пришлось притереться характерами. Зато видишь, польза какая: никого не пустит. Удушит, но пустит. И за порядком следит. Чуешь, даже пыли нет!
Вспыхнул приглушённый голубоватый свет и стало видно, что они в просторной комнате, сложенной из чего-то навроде грузовых контейнеров. Комнате слепой совершенно: без единого окна. За решётчатой перегородкой прятался узкий стол с древним ноутбуком, освещённый плоским светильником. У стены с полками, забитыми книгами и какими-то коробками, притулился старый диван, заваленный одеялами и подушками. Высокий потолок открывал вид на второй этаж и металлическую лестницу. Оттуда свисал красный ковёр, какие-то верёвки из блестящих коробок. Пылью-затхлостью, и правда, не пахло. Пахло соленьями и чем-то подкопчёным, так что у обоих беглецов сразу заурчало в животах.