Екатерина Смирнова – Колдуны (страница 3)

Никто, кроме нее и ей подобных, не видит алых коней.

Днем девочка помогает матери в саду, пока не устанет. Она могла бы и еще, ведь яблок много и они сами просятся в ладони, но когда девочка застывает с яблоком в руках, разглядывая зеленое и алое, мать немедля гонит ее в дом – иди, иди, радость моя, устала, радость моя, полежи в холодке, чтобы голову не напекло.

Голову не напечет.

Девочка тихая, спокойная, отличница, достойная наследница – чем не повод гордиться и радоваться. За обедом – первая кружка молока, первый кусок хлеба: как только эта девочка научилась сидеть за столом – вся большая семья, недружная до того, вспомнила: гораздо приятнее смотреть, как ест ребенок, чем есть в одиночестве.

Нет, что вы, она не избалована, несмотря на весь почет. Она добрая: каждому скажет ласковое слово, каждому поможет, как умеет. Где копать колодец, где ставить дом, где найти потерянного ребенка – спросите Анечку, Анечка найдет.

Анечка хранит в голове все, что когда-то видела и слышала. Анечка наблюдательна и проста. Сам поселок – тоже простой: жаркий, пыльный, горы далеко, овцы рядом. Мальчишки ездят по двое на одном совхозном коне, клейменом неразборчивой цифрой, погоняют коня веревочной плеткой: даже паспорта не у всех есть, а всех денег – копеечная зарплата да пенсия. Вот если бы хорошую жизнь!..

Анечка тоже хочет хорошей жизни. Так ее научили. Кроме того, она умеет все делать хорошо: раз – и готово. Только сначала его надо придумать, а потом – исполнять. А исполнять могут и другие люди, надо уметь их убеждать.

Она знает: и поселок, и ближнее село, где есть родня, по крохам собирают деньги, чтобы отправить ее после школы учиться в город: мать восторженно говорит всем и каждому – девочка хочет строить дома.

Нет, не только дома! Города, где будут высокие дома, сады и радиовышки, детские сады и школы. Иногда она мечтает, каким будет ее город: высокий, все дома – выше трех этажей, на крышах домов – виноградные усы, бегают собаки, и летают вертолеты и самолеты, а над ним – маленькое нестрашное солнце.

А ночами ей снятся алые кони.

Алый конь не умеет долго ждать. Никто не знает, откуда алые кони: из вихрей пламени, из ветра ли… Не затупится о скалы острый нож ветра, высечет искры в горах, и побежит по дорогам алый конь.

Или закуришь трубку, уронишь искру в траву, а потом уж не жалуйся: алые кони летят по степи, хлещут землю огненные гривы, изгибают кони драконьи шеи, мотают драконьими головами, бьют копытами в сухую землю. Река пересохла – жди алых коней. Самое страшное время – время засухи.

Может быть, оттого она помнит про алых коней, а никто не помнит?

Анечка не умеет вызывать дождь. Мать вот умеет, а Анечка – ни в какую. уж мама-то немедля скажет алым коням: пошли прочь! – и кони развеются мокрым пеплом, улетят дымом от залитого костра… За все тридцать лет, что живет на свете Анечкина мама, поселок ни разу не горел.

Об алых конях Анечка и другим детям сказки рассказывала.

Алые кони свирепы, едят много, они могут есть все, что им дадут: человечину, девочек, мальчиков, обычных коней, коз, коров… они пробегут мимо, заденут боком – и все, сгорел человек. Так-то.

Бабушка Анечки носила на руке огромный ожог. Может быть, от такого коня, только не говорит. Анечка три года его ей залечивала. Получилось только на третий. Говорят, прикосновение такого коня прожигает до кости, а грива его хлещет по воде и не растворяется, оставив дымные следы, похожие на тигриные полосы.

Алые кони не злые, они буйные, и никто их не укрощает. И трава от них загорается или они сами из горящей травы – никто не знает.

И бегут они по земле быстро-быстро, как будто их носит ветер…

– Вырастем большие и будем укрощать алых коней – решили близнецы-соседи, стриженые черноволосые мальчишки. Их папа работал объездчиком. – И к вам на таком коне приеду – сказал один, говорливый. А тот, который больше молчал, добавил: – Нет, я. А Анька за меня за это замуж выйдет.

– Так у тебя штаны сгорят, если ты на него сядешь! – рассердилась мама. – Брысь отсюда, укротитель!

– Буду-буду! – сулил укротитель, исчезая в темном саду. – И женюсь обязательно!

Глупости маму, впрочем, не волновали. Маму волновало то, что Анечка растет, а в комнате у нее стоит громадная чертежная доска и небольшая табуреточка: ростом девочка невелика, но в двенадцать лет по ее чертежам в поселке строят первый четырехэтажный дом. Папа Анечки – большой дока по части уговоров и умеет общаться с чиновниками, а теперь и телевидение прикатило из райцентра, и статья про вундеркинда в столичной газете. Правительство обещало поощрять таланты? Пускай, значит, и поощряет!

Дом стоит, а потом и второй дом: для них из города на больших грузовиках везут особый материал.

Председатель совхоза спорит, упирается и говорит, что никому не даст разбазаривать государственные средства, но улыбчивая Анечкина мать объясняет ему, что эти дома гореть не будут: а шамотный кирпич можно улучшить вот так…

Книжные полки занимают отдельную комнату.

– Она выведет нас в люди! – говорил председатель совхоза и почему-то крестился.

В четырнадцать перед отъездом в университет, куда Анечку сопровождала толпа взволнованной родни, она всю ночь не спала: боялась, что придут алые кони.

*

В городе непривычно, зелено, душно, мокро. Спасаться можно только в библиотеке, там, где тишина и прохлада. Дни летят со скоростью самолета. Отличница Анечка закручивает длинные черные волосы в незамысловатый пучок, поет родные песни, участвует в самодеятельности, но друзей у нее не так много: лучшие из друзей – молодой парень-биолог и старый профессор. Подруг все меньше: Анечку не волнует собственная привлекательность, ей не нужно даже зеркало, чтобы быть красивее всех. По институту идет молва, что Анечка – колдунья, но привораживать мальчиков отказывается из чистой вредности. Кроме того, она совсем не пьет и не курит, а только учится.

В комсомол ее не берут: ишь ты, никакой тебе общественной работы. Но придраться не к чему, а учится она идеально. Тем более, когда Анечка выходит на субботник по мойке окон, как-то само собой оказывается, что убирать уже нечего.

На Новый год она просила разрешения не ехать домой, и семья отнеслась к этому одобрительно: чем больше их надежда проводит времени в этих стенах, тем лучше. Основной темой разговоров за обедом и ужином были благоговейные рассказы об успехах Анечки. «Это же храм науки!» – вздыхают старые тетушки, всю жизнь ходившие за коровами и козами.

Анечка благоразумно молчит.

На дворе минус сорок. За окном тоскует Академгородок. Летом асфальт вскрыли, да так и оставили, и теперь по улицам летит поземка, смешанная с песком.

В библиотеке стоит старый-старый электрокамин, и студенты греются вокруг него, завернувшись в куртки и одеяла: вообще-то это запрещено, но в общежитии всю праздничную неделю стоит адский холод. Отопление отключили. Любители туризма ставят в блоках брезентовые палатки и утверждают, что так теплее.

Профессор заходит на чай с бутылкой какой-то спиртовой дряни, и разговор заходит о сверхъестественных вещах, как и положено под новый год. Анечка отмалчивается.

– Смотри! – говорит ее друг и выпускает из рукава небольшую светящуюся ящерицу.

Ящерица забирается на асбестовую трубку и немедленно прогрызает в ней дыру. Камин гаснет. Возмущенные однокурсники собираются бить друга, но профессор жестом фокусника вытаскивает из портфеля запасную трубку, завернутую в карту с грифом «совершенно секретно».

Друг расплывается в улыбке, разворачивает карту и начинает объяснять, как доехать.

…Алые кони приходят бесшумно, сгорают быстро, уходят долго, сгорают и возрождаются: пламя – и уже конь, серый от пепла, а потом красный, и только грива его, драконьего пламени грива, летит в сизом воздухе. Птицы сгорают на ветру, двери открываются под напором огня, воздух врывается внутрь, и чем выше этаж, тем безжалостней пламя.

Надо, надо делать широкие, короткие коридоры, и запасные лестницы, и двойные ставни – и вода, благословенная вода, подача которой не должна отключаться…

А еще дверь должна быть широкой, и окно – правильно расположенным, и зверь – электричество должен быть укрощен. Дадим зверю большой щит, оденем его провода в толстые дорогие одежки, и не рассердится зверь, не укусит, а успокоится и будет нам служить. И вот уже одевается невидимый костяк здания бетонной или кирпичной плотью, прорезают ее окна и двери, возникают пустоты, в них удобно устраиваются трубы, и все тело дома дышит, дышит вольно и легко, когда по невидимым ходам несется воздух, прохладный или теплый…

– Ты что глаза закрыла и бормочешь, Ань? у тебя температура? Сядь, посиди.

– Не посижу – мстительно отвечает Анечка и продолжает подбивать клином серое от старости окно, чтобы рама не перекосилась. А потом еще зашептывает для основательности.

Гнездо саламандр находится в болоте, которое зимой не замерзает, а летом высыхает и прогорает так, что сейчас из-под снега видны струйки дыма. Анечка делает шаг и проваливается туда, где темно и очень жарко. В уши шепчут голоса.

Как она вылезла невредимой, она не помнит, но с этих пор на ее руке прижился браслет в виде серебристой змейки, и все спрашивают, не платина ли это.

Остальные ребята, наловившие себе ящерок для отопления комнат, не удостоились такой чести. они обжигают пальцы, прикуривая от спички. Но зимой Анечка может ходить без пальто. Правда-правда, ведь пальто все равно износилось до дыр, и Анечка стесняется написать матери и попросить новое – ну, чтобы не быть похожей на какую-то дочь помещика-бая.