Екатерина Слави – Ведьма по имени Ева (страница 27)

– Да, я вас понимаю, – продолжала улыбаться Ева. – Но я действительно здесь живу – в соседнем доме. Уже полгода, как минимум.

Он подошел ближе.

– А ваш Энцо и мой Паоло дружат – не разлей вода, – продолжала она.

– А вот о Паоло я наслышан, – подхватил Фабио. – Будущая звезда футбола, точно?

Ева засмеялась, но уже не над ним, а так, как и полагается смеяться в таких случаях гордой за своего ребенка матери.

– Точно! – она с вызовом вскинула голову. – И не сомневайтесь!

– И не думал, – честно поднял вверх руки он, словно сдаваясь. Потом усмехнулся и окинул ее недоверчивым взглядом. – Но, честное слово, не ожидал вас когда-нибудь еще увидеть. Вы так внезапно исчезли.

Она медленно подошла к нему с каким-то многозначительным выражением на лице и обошла, заставив его обернуться вслед за ней. Теперь она стояла совсем близко.

– А вы меня искали, – прищурилась она, и слова ее прозвучали не как вопрос, а как утверждение, как будто она видела, как он стоял, и вытягивал шею во все стороны в поисках исчезнувшей девушки в красном платье.

– А… ну вообще-то, да, – искренне признался он.

Ева опять беззаботно рассмеялась.

– Вы знаете, что вас называют «феномен»? – спросила она.

Он усмехнулся, решив, что она иронизирует над этим, но все-таки кивнул.

– Так вы и есть феномен, – сообщила она. – Искали девушку в Маранелло, а нашли в окрестностях Неаполя. Вы уникальный, Фабио, честное слово.

Она смотрела на него с откровенным интересом. Заметив, как заблестели его глаза, и как его губы раскрылись в улыбке, которую он не мог бы сдержать, даже если бы захотел, она отметила, что интерес взаимный.

Для ведьмы это был самый подходящий момент, какой только можно было придумать.

«Улыбка ведьмы – это сети, которые можно забросить в океан человеческой души. Каким будет твой улов – зависит только от тебя».

Ей нужна была его страсть, его азарт, его жажда победы. Стоило только улыбнуться… улыбкой ведьмы, которой никто не может противостоять. Но Ева не решалась. Она хотела не этого. Она хотела, чтобы он сам…

Ева видела его улыбку. Эта улыбка была обращена к ней, эта улыбка была отражением того, что он почувствовал, когда увидел ее. Ева видела его глаза – это был взгляд, от которого дышишь чаще. Она чувствовала, что он тянется к ней – сам.

Она могла забыть о колдовстве, не колдовать вовсе, но она была ведьмой и чувствовала как ведьма: тонко, остро, ярко. Чувствовать она себе запретить не могла. И она чувствовала… что его тело – каждая клеточка – охвачено желанием. Так и должно было быть, потому что его тело помнило. Все. Его тело помнило то, чего не помнил и не мог помнить он сам. Ведьма запретила ему помнить, одурманила его разум, превратила реальность в смутное воспоминание.

Но ведь ее разум не был околдован. Ее разум, вместе с ее телом, горел от страсти. Да, ведьма знает, что такое страсть. Она знает это как никто другой. Поэтому она не хотела манить его колдовством. Она стала ведьмой, чтобы дотянуться до человеческого счастья. Значит, человек должен сам подарить ей это счастье. Счастье невозможно взять силой. Это будет уже не счастье – просто фальшивая монета. За фальшивую монету она не согласна отдавать в обмен то, что у нее когда-то потребуют. Поэтому ее губы лишь слегка дрогнули: неуверенно и неловко, и улыбка получилась немного смущенной.

Он заметил.

– У вас очень красивая улыбка, – сказал он, то опуская глаза на ее губы, то поднимая взгляд вверх, чтобы посмотреть в ее глаза.

Ева улыбнулась смелее, но уже собственным мыслям:

«Ну вот. И никакого колдовства».

Она кивнула на свой дом.

– Что ж, теперь вам не нужно меня искать, – произнесла Ева, слегка прикусив губу, как будто не знала, что еще сказать. Потом невинно и многозначительно подняла на него глаза. И только после этого, не говоря больше ни слова, развернулась и пошла к дому. Она знала, что он смотрит ей вслед.

***

Каждый день, когда синьор Пикколо ехал домой, ему приходилось проезжать мимо старого кладбища. Ему не нравилось это место, но в объезд – это лишние триста метров на мотоцикле. А он не любил проезжать лишние метры. В этот день он ехал домой с особым чувством. Наконец-то он указал этой глупой старой синьоре на ее неправильное, можно даже сказать, потребительское к нему отношение. До чего же люди чужой труд не ценят все-таки! Вот он, почтальон с многолетним стажем, неужели не заслужил хоть какого-то уважения к себе? Хоть раз позаботились бы о том, чтоб у него было меньше работы. Нет же – пишут!

Синьор Пикколо давно уже понял, что людей он не любит. Все вокруг целыми днями кричали, смеялись, шутили – жизни радовались. А чему радоваться? Родился – пожил – умер. Не хотят понимать. Поэтому синьор Пикколо жил один – чтобы не видеть этот бессмысленный круговорот, эту веселую карусель, от которой проку – никакого ровным счетом.

Когда он уже подъезжал к кладбищу, то почувствовал, как нехорошо зазвучал его мотоцикл. Синьор Пикколо только подумал, что надо бы как-нибудь дотянуть до дома, как в ту же секунду мотоцикл ворчливо кашлянул и заглох.

Синьор Пикколо не мог поверить своим глазам. Ну всякое было с его мотоциклом – не новый ведь, но чтоб вот так вот: секунда – и стал… Это уже просто возмутительно. Почтальон слез с мотоцикла и обошел его со всех сторон. Потом посмотрел вперед на дорогу. Было далеко, но синьор Пикколо понимал, что придется идти пешком, да еще везти за собой свой транспорт.

– Вам помочь? – вдруг послышался позади него женский голос.

Синьор Пикколо обернулся. Перед ним стояла женщина в легком черном плащике – коротеньком и тонком, как раз для таких вот вечерних прогулок. Ее светлые волосы развевались от ночного ветра.

– А вы что, умеете чинить мотоциклы? – спросил недоверчиво почтальон.

– Нет, – коротко ответила девушка, улыбнувшись. – Но я вижу, что вам нужна помощь.

– Да как же вы…

Он хотел спросить, как она ему может помочь, если чинить не умеет, как вдруг что-то в ней показалось ему знакомым. Он подозрительно прищурил маленькие черные глазки и, растянув в гримасе непочтения тонкий рот, спросил:

– А вы, случайно, не та синьорина, которая по соседству с донной Ди Анджело поселилась?

Девушка тоже прищурила глаза, но как-то вышло у нее это очень опасно на вид. Синьор Пикколо, по крайней мере, почувствовал себя не в своей тарелке.

– Нет. Это вам показалось, господин почтальон, – сказала она на каком-то чужом языке, и синьор Пикколо вдруг к своему ужасу осознал, что прекрасно понял смысл сказанных ею слов, хотя так и не разобрался, на каком языке они прозвучали.

Он попятился, пока не понимая, зачем это делает. Просто ему очень захотелось в эту минуту быть как можно дальше от странной девушки в черном развевающемся плащике.

– Вы правы, я не умею чинить мотоциклы, – сказала она, шагнув в его сторону. – Но все-таки я могу вам помочь.

Теперь уже она говорила на итальянском. Но ведь она произнесла слова, которые он сам просто не успел сказать секунду назад. Синьор Пикколо продолжал пятиться, а она продолжала надвигаться на него. Ее каблуки размеренно ударялись об асфальт, создавая громкое тонкое клацанье в ушах синьора Пикколо.

– Я, уважаемый синьор почтальон, чиню людей, когда мне приходит такое в голову. – Ее тонкое и нежное лицо вдруг преобразилось: черты заострились, стали как у хищной птицы, а глаза превратились в черные щели. Звук от ударов каблуков становился громче, а девушка ближе. Ее голос прозвучал страшно: – А вас нужно починить, синьор почтальон.

Синьор Пикколо заорал от увиденного и бросился бежать, но, пробежав буквально пару метров, растянулся на дороге, клюнув носом в асфальт.

Каблуки продолжали стучать и наконец замолчали где-то поблизости. Синьор Пикколо поднял голову от асфальта: ее ноги были прямо напротив его лица, всего в нескольких сантиметрах. Со стоном и плачем он начал отползать назад.

– Чего вы хотите? Что я вам сделал? – ныл он жалостливым голосом.

– Встань! – приказала она.

Он начал трясти головой из стороны в сторону и несколько раз невольно прочесал носом асфальт.

Вдруг он почувствовал, что его подбородка коснулось что-то холодное и гладкое и, поддерживая снизу, потянуло голову вверх. Осмелев и глянув на девушку, он понял, что она просто подняла его голову носком туфли. Он уткнулся взглядом в ее глаза: нечеловеческие, жуткие, темные. Когда она моргнула, он точно видел, что из ее глаз посыпалась земля – они до краев были наполнены влажной черной землей.

Он перестал ныть и послушно встал.

– Иди. – Легким жестом она подняла тонкие, неестественно длинные пальцы и небрежно указала в сторону кладбища. – Туда.

Он кивнул и послушно пошел по тропинке к кладбищу: сгорбленный и дрожащий от страха.

Ева шла следом за ним. Она смотрела на его ссутуленную спину, и он казался ей таким же ничтожным, как крупинка земли с одной из могил на этом кладбище. Она чувствовала омерзение, когда шла по его следам: маленький человек, который приносит много зла в отместку за то, что он всего лишь ничтожество. Это чувство было ей знакомо. Она помнила, что такое ощущать себя ничтожеством и страдать от этого. Но с синьором почтальоном все было иначе: он был ничтожеством, но не ощущал этого, а значит, не страдал. Вместо этого он заставлял страдать других. Это нужно было исправить… как поломку в мотоцикле.