Екатерина Шрейбер – Тьма впереди (страница 8)

Илья открыл глаза и вперился в темноту. Он не сразу понял, что над ним колышется купол палатки. Образ мерзкой старухи в бархатном халате всё ещё стоял на обратной стороне век. Живот скрутило тревогой.

Он перевернулся набок, чувствуя, как тепло в спальнике и как холодно снаружи. Температура воздуха, похоже, как и обещал прогноз, опустилась до семи градусов. Подул ветер, начался дождь. Вдалеке слышались раскаты грома.

Теперь уже не уснуть. Больше всего он ненавидел ветер. От жары, холода, дождя, града, метели можно спрятаться, но ветер вселял в него животный, иррациональный ужас. Он вырывал с корнем деревья, сносил крыши домов, заставлял вибрировать стены любого укрытия. В нём таилась неведомая мощь, которая всякий раз наполняла Илью безотчётным смятением.

Он много раз вот так же без сна лежал на панцирной сетке, покрытой тонким матрасом, в тюремном бараке. Слушал, как февральский ветер пытается оторвать плохо прикреплённый угол металлического сайдинга. Звук сбивался с ритма: то нарастал, заставляя сердце биться чаще, то стихал, обманывая минутным покоем.

Илье казалось, что ветер смеётся над ним. Над наивностью, глупостью и недальновидностью маленького мальчика, каким он был до той ночи на набережной. Он, который умел просчитывать ходы шахматных фигур наперёд, предугадывать намерения соперника, жонглировать цифрами и наизусть знал самые сложные математические формулы, в один миг превратился в тупое животное, которым руководят инстинкты. Его ударили – он ударил в ответ. Не задумываясь о том, к чему это приведёт. Ни на секунду не усомнившись в том, что прав. Поставив на кон всё: своё будущее, их общее с Викой будущее. Безмозглая скотина.

Ветер нагонял в его голову мысли. Тяжёлые, но пустые. Одни и те же. Раз за разом. Мысли, которые едкой кислотой разъедали мозг, отравляли душу, делали Илью дёрганным, злым, агрессивным. Ни неволя, ни дисциплина, ни сокамерники не вызывали у него особых эмоций – только осознание того, как он всё просрал.

Свистело обычно до утра. И только в предрассветных сумерках, когда до подъёма оставалось не больше часа, ветер умолкал. Вставая, Илья чувствовал себя выпотрошенным и бессильным. В такие дни ему приходилось прятать затаённую злобу на жизнь гораздо глубже и тщательнее, чем обычно.

Он пошевелил ногой. Почти не болит. Накануне пришлось проехать около тридцати километров по пересечённой местности и ещё с пяток пройти на своих двоих, показывая туристам из Барнаула красоты и обучая их рыбачить в горной реке. Но повязка оставалась сухой. Перед сном он обработал заживающий порез и лёг спать, надеясь как следует отдохнуть. Но чтоб тебя, началась гроза, и ему приснился кошмар.

Илья попытался выкинуть из сознания слова старухи, всё ещё звучавшие в ушах. Как будто она была совсем рядом, сидела вон в том углу палатки, по-турецки скрестив ноги, и шептала, звонко так, отчётливо шептала прямо ему в мозг. Что-то знакомое было в этом образе, в этом голосе. Он закрывал глаза, думая, что сможет воссоздать картинку из сна, но видел лишь движущиеся тёмные пятна: чёрное, фиолетовое, бордовое. Вслушивался в тающее бормотание так усиленно, что в голове загудело.

Твоя погибель… Готов?.. Вырвет сердце…

Бесполезно. Он тихо выругался. Оставаться неподвижным внутри спальника больше невозможно. Надо хотя бы отлить.

Взвизгнула «молния» палатки. Илья высунулся наружу, пытаясь понять, насколько разгулялась стихия.

– Лежать, – велел Чёрту, поднявшему голову.

Ветер оказался не таким уж порывистым и постепенно успокаивался. Он лизнул лицо Ильи холодом и полетел дальше, в тёмные просторы. Дождь, напротив, зарядил надолго, скорее всего, закончится только к утру. Из палаток мужиков доносился разноголосый храп.

Обувшись и выскочив в мокрый лес, Илья быстро нырнул за дерево, расстегнул ширинку и расслабился.

Но когда закончил и пошёл обратно в сторону палатки, едва мерцающие угли костра вдруг вспыхнули, освещая пространство вокруг. Там стояла женщина. Худая, бледная, с длинными светлыми волосами.

Похожая то ли на призрака, то ли на русалку, она спросила:

– Ты готов?

***

Вере снилась тёмная поляна, пропитанная дождём. Капли мерно падали с неба на еловые ветви, а оттуда – с небольшой задержкой – на траву. Кап-кап-кап. Словно по лесу шагала армия невидимых крошечных существ. Она стояла у умирающего костра. Угли уже не шипели, они сдались под наступлением вездесущей влаги и лишь легонько отсвечивали красным.

Но тут в костёр упала капля не воды, а чего-то горючего. Он вспыхнул радостно и страстно, из последних сил, и в этом озарении Вера увидела застывшего напротив неё лысого мужчину. В его чёрных, как самая тёмная ночь, глазах промелькнул страх.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и проснулась.

В первую же секунду Веру сковал липкий страх. Она не могла понять, где находится и почему видит вокруг не привычные стены спальни, а незнакомую мебель: металлическую кровать, деревянный шкаф. И что она делает на полу?

«Так, спокойно. Я же приехала на Алтай. Всё нормально. Мне просто приснился сон. Нужно перевернуться на другой бок и спать дальше. Как же жёстко!»

Окончательно проснувшись, Вера поняла, что что-то не так.

Из соседней комнаты лился тусклый свет, хотя она ничего не включала и даже не была уверена, что тут есть электричество.

Приподнявшись на локтях, выглянула через дверной проём и увидела, что на столе в гранёном стакане горит свеча. Её слабый огонёк оживлял пространство и наполнял его причудливо движущимися тенями. Кто зажёг её? Вместо ответа из темноты выступил силуэт. Вера неслышно ойкнула.

– А чего на кровать-то не легла? Боисся? – услышала она старческий голос.

– Вы кто?

– Я-то? Баб Ташей зови. А ты?

– Вера.

– Вера, значит.

Когда глаза привыкли к игре света и тьмы, она различила старую женщину с узкими глазами, в тёмном платке на голове и в фиолетовом бархатном халате, свободно болтающемся на худосочном теле. Баба Таша стояла у стола и не отрываясь смотрела на Веру.

Она, боясь сделать резкое движение, но готовая в любой момент дать дёру, высвободилась из спальника, встала и шагнула на кухню. Притулилась поближе к двери.

– Это ваш дом? Я не знала, извините.

– А чего извиняться? Мы тут с Васьком одни. Нам хоромы ни к чему. Оставайся. Айран бушь?

Вера зачем-то кивнула, хотя единственным её желанием было выскочить, добежать до машины, закрыться на все замки и стартануть отсюда как можно резче. И тут же вспомнила, что бензобак почти пуст. Далеко не уедешь.

Хозяйка загремела посудой в тёмном углу и через минуту подала белую остро пахнущую свежестью жидкость в эмалированной кружке.

– Садишь уж. В ногах правды нет.

Когда обе уселись за стол, по разные стороны от свечи, баба Таша спросила:

– Чё приехала-то? Жить, что ль?

Вера пригубила напиток и невольно зажмурилась от удовольствия. Ничего вкуснее она не пила! Холодный, кислый, резкий, пузырящийся во рту, он моментально взбодрил её и растворил остатки сна.

– Нет, баб Таш. Умирать.

– А не рано?

– Не рано. – Вера поняла, что сейчас всё расскажет этой странной бабке, напоившей её этим странным айраном. – Я должна была умереть ровно четыре года назад в автомобильной аварии, в которой погибли мой муж и две дочери. Одной было девять лет, другой семь. Мы возвращались домой после загородной прогулки. Олег был за рулём, девочки сидели сзади, а я задремала на переднем сиденье. И даже не успела открыть глаза. Не успела испугаться. Не успела увидеть летящую навстречу фуру. Только почувствовала толчок и отключилась. А когда пришла в себя, поняла, что лежу на обочине. Целая и невредимая. Без единой царапины. Только большой палец на левой руке вывихнула. Как – не представляю. А они погибли. Ещё до приезда скорой. Знаете, почему это случилось? Потому что я роптала. Работа, дом, школа. Я так устала от бесконечной круговерти, что хотела – мечтала! – остаться одна. Чтобы меня никто не трогал. Чтобы я никому не была нужна. Вот так. Мечты сбываются.

– А тож, – веско припечатала баба Таша, выудила из кармана халата сигарету и закурила, выдувая в тёмный воздух белые колечки дыма.

– Вот я и решила, что надо идти до конца. Хотела быть одна – уехала. Туда, где и правда никого нет. Ни друзей, ни коллег, ни психотерапевтов. Ткнула пальцем в карту, вбила точку в навигатор и поехала, – соврала Вера. – Продуктов у меня мало. Бензина почти нет. Выживать в лесу я не умею. Бежать некуда. Остаётся только умирать. Медленно, как заслужила. Зато по-честному.

– Ну приехала-то ты не поэтому. Чего дуру из меня делать? Я таких, как ты, повидала. Сама такая была, между прочим. Так что… хошь живи, хошь помирай. Я мешать не буду. Даже помогу. Ежели точно решишь, ну, того-этого, – поговорим. Тока не ври. Не люблю я этого.

Дым от сигареты вился вокруг лица бабы Таши причудливыми спиралями наподобие пышных локонов. Глаза были прикрыты то ли от удовольствия, то ли от усталости, но Вера кожей чувствовала, что её изучают. И от того, как она себя поведёт: испугается, начнёт сыпать вопросами или замкнётся – зависит, расскажут ли ей правду.

Приехать сюда было дико, ещё более дико сидеть вот так среди ночи в чужом доме и делиться самым сокровенным с незнакомым человеком. Но, может, в этом и есть соль? Испытание абсурдом, которое нужно выдержать? Что ж, она будет говорить, когда просят, и молчать, когда другие молчат. Пить, что предлагают, и идти, куда велят. Адреналин растворился в крови, сердцебиение успокоилось. Вкус айрана и запах табака, смешавшись в причудливый коктейль, подействовали как снотворное. Мышцы налились тяжестью, голову потянуло вниз.