Теперь я понимала, для чего именно я ей нужна – быть игрушкой ее сыну, этому уродливому циклопу. Странно, но это жестокое разочарование не вытеснило полностью из моего сердца любовь к Авдотье. Я все равно считала ее родной, поэтому никак не могла отказать ей. Я была ребенком, а детей убедить в чем-то гораздо проще.
– Он не сожрет меня? – каждый раз, перед тем, как зайти к Аврааму, спрашивала я.
– Нет, что ты. Он же не людоед. В глубине души он очень добрый, Ангелина. Скоро ты сама убедишься в этом.
Поначалу я заходила в комнату и просто сидела у стены, отсчитывая минуты до своего освобождения. Смотреть на страшное лицо Авраама я не могла, говорить с ним – тем более. Авдотья уверяла меня, что Авраам все понимает, но говорить не может. Мне не верилось в то, что это мерзкое чудовище с капающей из открытого рта слюной, может хоть что-то понимать.
В то время, пока я сидела в углу его жилища, Авраам ходил из угла в угол или сидел на полу возле меня и что-то мычал. Однажды я услышала звук льющейся воды. Удивленно подняв голову, я увидела, что Авраам справляет нужду в отверстие, проделанное в углу комнаты. Прижав ладони ко рту, я изо всех сил пыталась подавить приступ тошноты.
Он часто смотрел на меня – пристально, как будто хотел что-то сказать. Меня раздражал его взгляд.
– Не смотри на меня! – кричала я.
К моему удивлению, он понимал мои слова, в его взгляде мелькал стыд, и он отворачивался. А может быть, он понимал не сами слова, а лишь злую интонацию моего голоса…
Так проходили дни, ничего не менялось. Постепенно я смирилась со своей ежедневной повинностью. Иногда у меня получалось даже вздремнуть за те два часа, пока я сидела в потемках запертой комнаты на холодном полу.
– Как продвигается ваше общение? – с интересом спрашивала Авдотья, – Авраам будто ожил! Видно, ты нравишься ему, Ангелина.
Я содрогнулась от этих слов. Мало приятного – нравиться чудовищу-циклопу.
– Почему он такой? – как-то спросила я Авдотью, выходя из потайной комнаты и жадно хватая ртом воздух.
– Ты имеешь в виду то, что он не такой, как все? – уточнила старушка.
Я неуверенно кивнула, и Авдотья, поправив ковер на стене, ответила:
– Что ж, я расскажу тебе свою историю, если хочешь.
Она присела на край кровати и заговорила тихим голосом
– Есть матери, которые бросают своих детей. Это случается при рождении или когда в их жизни появляются трудности. Они делают это легко и редко потом испытывают угрызения совести. Такой была твоя мать, Ангелина.
А есть другие матери – те, кто готов отдать жизнь за свое дитя. Такие матери целиком посвящают себя своему ребенку, для них он становится центром мироздания.
… Я была совсем юной девушкой, когда меня полюбил первый парень на деревне, красавец Данила. И я тоже полюбила его – сильно, до безумия! До сих пор, если вспомнить о тех чувствах, то голова закружится. Такая любовь бывает лишь в юности.
Когда мы с Данилой поняли, что ни дня друг без друга прожить не можем, то решили бежать из деревни. Он-то был сын богатого купца, а я – кто? Сиротка без имени и без родства…
Разве его родители позволили бы ему взять меня в жены? Конечно, нет. И речи не могло быть о таком неравном браке. Да и тем более уже давно ему была присмотрена невеста – мельникова дочка. Сбежали мы с ним далеко от родной деревни. А чтобы уж точно нам никто не помешал, выстроили себе избу далеко от людей, в дремучем лесу.
Постепенно мы обжились, завели скотину, разбили небольшой огород. Когда я поняла, что жду ребенка, моему счастью не было предела. Данила тоже был счастлив тому, что у него родится наследник. Он оберегал меня, носил на руках, всю тяжелую работу выполнял сам. Никогда в жизни я не была так счастлива, как в те дни.
Но однажды ночью в нашу избу ворвались люди, вооруженные вилами и ножами. Сначала я подумала, что это лесные разбойники. Но это оказались двоюродные братья Данилы. Они скрутили его и выволокли его на улицу. А меня привязали к кровати в одной ночнушке и заткнули мне рот кляпом. О том, что было потом, мне до сих пор больно вспоминать…
Я лежала на кровати, тряслась и ждала смерти. Но мужчины вышли, а вместо них в избу зашла древняя старуха. У нее были длинные, растрепанные волосы и трясущаяся челюсть. В руках она держала бутылку с мутной жидкостью. Подойдя ко мне, распятой на кровати, она недобро улыбнулась и проговорила:
– Так я и знала. Ты уже на сносях!
Мне хотелось прикрыть свой большой живот руками, чтобы защитить ребенка, но я не могла, руки были крепко связаны. Ощущая полнейшую беспомощность, я лишь мычала и плакала. Не передать словами, что чувствует мать, когда не может защитить свое дитя…
Старуха присела рядом со мной, насильно напоила меня мутной жижей из своей бутылки, потом склонилась к моему животу, коснувшись его своими лохмами, и начала шептать. Я не слышала, что она шептала, наверное, какие-то заклинания. Я сразу поняла, что это ведьма. Ее привели сюда родные Данилы, они так и не смирились с тем, что он ослушался и выбрал меня. Старуха наслала проклятие на ребенка в моей утробе.
Своего Данилу я больше не видела, они забрали его, увезли силой. Не знаю, как сложилась его судьба. Скорее всего они тоже околдовали его, иначе он все равно бы сбежал и нашел меня.
Я ушла из нашего разоренного, поруганного дома. Шла по лесу наугад и пришла в село, где нигде не смогла найти пристанища. Никто не хотел пускать к себе бабу на сносях.
Уже совсем ослабшая я бродила по округе, пока не увидела этот бедный монастырь. Меня пустили на ночлег, накормили и отогрели. В благодарность за спасение я пообещала настоятельнице, что буду служить ей при монастыре до самой смерти. Так я и осталась тут в качестве помощницы в приюте для сирот…
Когда родился мой собственный ребенок, то я так сильно испугалась его вида, что не смогла взять на руки. Мое сердце разрывалось от боли, но вместо любви во мне было лишь отвращение к жуткому уродцу, которого я выродила на свет.
Настоятельница монастыря, увидев ребенка, предложила его умертвить. Она объяснила, что это будет по-божески, якобы дав жизнь такому дитя, я обрекаю его на вечные муки.
Еще настоятельница говорила мне, что у каждого живого существа свое предназначение в этом мире. Участь моего ребенка – научить меня терпению и искренней скорби. Эти слова никогда не утешат мать. Когда она носит ребенка в своем чреве долгие месяцы, потом порождает его на свет в страшных муках, она делает все это ради жизни. Только одно предназначение может быть у дитя по мнению матери – жить…
Именно после слов настоятельницы, в которых под маской служения богу скрывалась страшная жестокость, нежность к уродцу заполнила мое сердце. Обливаясь слезами и целуя его страшное личико, я пообещала, что сделаю все, чтобы защитить его сейчас, раз я не смогла уберечь его раньше. Я пообещала ему, что, пока я жива, он будет под моей защитой. Я буду оберегать его всегда, даже тогда, когда моя душа покинет тело. Всегда буду с ним…
Я назвала сына Авраамом и спрятала его в потайной комнате, сказав настоятельнице, что мальчик умер.
Авраам рос. Он не видел ни дня, ни ночи, не знал о смене времен года, он не знал ничего о мире, запертый в маленькую комнату. Я заходила к нему по несколько раз в день, чтобы покормить, но остальное время он пребывал в одиночестве. У меня не было выбора – выпустить из комнаты я его не могла.
Я знала, что у Авраама нет человеческого будущего, ведь помимо внешних недостатков, у него были проблемы и с умственным развитием. Мозг его замер на уровне трехлетнего ребенка, а тело продолжало расти.
Я любила его таким, какой он есть. Но по ночам я молилась. Мне хотелось лишь одного – чтобы мой сын чудесным образом исцелился, стал обычным человеком. Когда моя вера иссякла, я стала плакать. А когда и слезы закончились, появились мысли. Я подумала, что если я не могу сделать своего сына обычным человеком, значит я сделаю так, чтобы в его однообразном существовании было больше радостей.
Тогда я впервые запустила к Аврааму ребенка. Это было так давно, что я уже даже точно не помню, как звали того мальчишку… Матвей, кажется его звали Матвей. Славный был мальчишка – умный, добрый и понимающий. Я думала, они смогут подружиться с Авраамом. Но случилось несчастье.
Во время игры Авраам убил его. Задушил. Это… Это вышло совершенно случайно. Просто мой сын не рассчитал свои силы. Неудивительно, ведь раньше он никогда не играл с другими детьми. Я не могла раскрыть правды и сказала настоятельнице, что Матвей сорвался с крыши монастыря и погиб. Мне поверили, никто не стал проверять.
После Матвея я привела к Аврааму Настасью. С ней я сделала огромную ошибку – я заранее рассказала ей об Аврааме. Она испугалась, не хотела идти к нему. Мне пришлось силой заталкивать ее в комнату.
Настасья была умницей, поначалу она хорошо справлялась со своей обязанностью. Авраам считал ее своей куклой, он очень любил играть с ней. Но потом Настасья стала вредничать мне. Она стала рассказывать всем о том, что в моей комнате живет великан-циклоп. Слава богу, до настоятельницы эти разговоры не дошли, а дети подумали, что Настасья все это выдумала.
Чтобы обезопасить своего сына, мне пришлось избавиться от Настасьи. Я отвела ее в лес и оставила там. Жалела ли я ее? Конечно, мне было ее жаль. Сердце мое разрывалось от печали, я люблю и жалею всех детей. Но свой ребенок мне все же дороже.
