Екатерина Шитова – Ведьмы (страница 11)

Ведь именно тогда я поняла, что из любой ситуации, даже самой безнадежной, есть выход.

Не все добро оказывается добром на самом деле, и не все зло, действительно, злое.

Страсть ослепляет, а страх может погубить.

А еще я поняла, что любовь никогда не нужно искать. Активные поиски любимого ни к чему хорошему не приведут. Меня, например, слепая жажда взаимной любви толкнула в объятия вурдалака.

На самом деле, любовь – это вселенская мудрость. Она сама находит человека в нужное время, а никак не наоборот…

Авраам

Северный ветер всегда приносит мне воспоминания.

Я набираю полные лёгкие воздуха. Он учит меня быть смелой каждый день.

Я смотрю, как солнце садится за лес. Оно учит гореть ради чего-то. Всегда.

Я касаюсь ладонью трав. Они учат снова и снова поднимать голову к солнцу.

Я живу.

Я мечтаю.

Я люблю.

Нужно ли еще что-то для счастья?

***

Я родилась…

Не знаю, где и при каких обстоятельствах это произошло. Не знаю, кем была моя мать. Наверное, она была несчастной, запутавшейся в жизни женщиной, иначе не оставила бы меня, маленькую, отчаянно кричащую, на пороге приюта.

Я не знала родительской любви и заботы. Приют при монастыре, с его строгими монахинями, с печальными детьми, остриженными наголо, с жесткими кроватями и скудной едой, стал для меня домом.

Несмотря на то, что нам, воспитанникам приюта, делить было нечего, так как все было общее, мы часто дрались. Потому что все общее было общим лишь на словах. На самом же деле все лучшее, вплоть до самого толстого куска хлеба в столовой, всегда доставалось тем, кто сильнее. Я старалась не лезть в эти разборки, в силу характера. Но часто прилетало и мне, просто потому что я слишком спокойная.

Монахини со своими неприкосновенными правилами и порядками, поддерживали в приюте строгую дисциплину. Мы от этого росли несчастными, потому что дети нуждаются не в строгости, они нуждаются в любви. Но я знала, что женщины в одинаково черных облачениях, лица которых были неизменно холодными, не могут выдавить из себя ни каплю любви. Единственным человеком в приюте, который относился ко мне с нежностью и заботой, была старая нянечка Авдотья.

Авдотья работала в приюте много лет. Жила она здесь же. Ее комнатка располагалась рядом с кладовкой на первом этаже. Всю жизнь она слегка отстранённо, с неизменно доброй улыбкой, наблюдала, как чужие, брошенные дети растут и взрослеют, как калечит или, наоборот, закаляет их характеры отсутствие любви и ласки. У самой Авдотьи не было ни семьи, ни детей.

Я любила смотреть на нее, часто наблюдала за тем, как она моет посуду или метет полы. Авдотья была красивой. Так мне казалось. Худая, высокая старушка, с морщинистым лицом и длинным седыми волосами, которые она забирала в пучок. У нее были красивые пальцы, с аккуратно остриженными ногтями, тонкие запястья, кожа на которых была тонкая, словно бумажная. У Авдотьи были темно-карие глаза и неизменная улыбка на лице – легкая, нежная, едва уловимая, именно она придавала ее лицу особенную доброту.

Она носила длинные платья, любила белые воротнички и запах лаванды. До сих пор лавандовый аромат возвращает меня в детство, в котором было и хорошее, и плохое, и в котором главной была она – Авдотья.

Северный ветер всегда приносит мне воспоминания.

Я набираю полные лёгкие воздуха. Он учит меня быть смелой каждый день.

Я смотрю, как солнце садится за лес. Оно учит гореть ради чего-то. Всегда.

Я касаюсь ладонью трав. Они учат снова и снова поднимать голову к солнцу.

Я живу.

Я мечтаю.

Я люблю.

Нужно ли еще что-то для счастья?

***

Я родилась…

Не знаю, где и при каких обстоятельствах это произошло. Не знаю, кем была моя мать. Наверное, она была несчастной, запутавшейся в жизни женщиной, иначе не оставила бы меня, маленькую, отчаянно кричащую, на пороге приюта.

Я не знала родительской любви и заботы. Приют при монастыре, с его строгими монахинями, с печальными детьми, остриженными наголо, с жесткими кроватями и скудной едой, стал для меня домом.

Несмотря на то, что нам, воспитанникам приюта, делить было нечего, так как все было общее, мы часто дрались. Потому что все общее было общим лишь на словах. На самом же деле все лучшее, вплоть до самого толстого куска хлеба в столовой, всегда доставалось тем, кто сильнее. Я старалась не лезть в эти разборки, в силу характера. Но часто прилетало и мне, просто потому что я слишком спокойная.

Монахини со своими неприкосновенными правилами и порядками, поддерживали в приюте строгую дисциплину. Мы от этого росли несчастными, потому что дети нуждаются не в строгости, они нуждаются в любви. Но я знала, что женщины в одинаково черных облачениях, лица которых были неизменно холодными, не могут выдавить из себя ни каплю любви. Единственным человеком в приюте, который относился ко мне с нежностью и заботой, была старая нянечка Авдотья.

Авдотья работала в приюте много лет. Жила она здесь же. Ее комнатка располагалась рядом с кладовкой на первом этаже. Всю жизнь она слегка отстранённо, с неизменно доброй улыбкой, наблюдала, как чужие, брошенные дети растут и взрослеют, как калечит или, наоборот, закаляет их характеры отсутствие любви и ласки. У самой Авдотьи не было ни семьи, ни детей.

Я любила смотреть на нее, часто наблюдала за тем, как она моет посуду или метет полы. Авдотья была красивой. Так мне казалось. Худая, высокая старушка, с морщинистым лицом и длинным седыми волосами, которые она забирала в пучок. У нее были красивые пальцы, с аккуратно остриженными ногтями, тонкие запястья, кожа на которых была тонкая, словно бумажная. У Авдотьи были темно-карие глаза и неизменная улыбка на лице – легкая, нежная, едва уловимая, именно она придавала ее лицу особенную доброту.

Она носила длинные платья, любила белые воротнички и запах лаванды. До сих пор лавандовый аромат возвращает меня в детство, в котором было и хорошее, и плохое, и в котором главной была она – Авдотья.

– Ангелина, девочка моя, – шептала мне на ухо Авдотья, щекоча мои щеки седыми волосами, выбившимися из пучка на затылке, – спи крепко, расти, набирайся сил! Ты нужна мне, девочка… Ты очень нужна мне.

Шепот ее был тихим, словно шелест листвы за окнами нашей темной, холодной комнаты, где на пятнадцати узких кроватях спали такие же, как я, бритоголовые девочки. Боясь пошевелиться и разбудить кого-нибудь из них, я молчала и сжимала ее морщинистую руку с узловатыми пальцами. Мне ни с кем не хотелось делиться ее вниманием.

Слова Авдотьи были высшим счастьем для меня. Никому в мире не нужная, брошенная собственной матерью вскоре после рождения, я была дорога этой доброй, мягкосердечной старушке. Эти мысли давали мне силы жить, несмотря ни на что. Как слабенький цветок оживает от солнечного света и теплого дождя, так и человек оживает от любви и доброты.

Когда Авдотья уходила на ночь в свою комнатушку, на меня накатывала нестерпимая тоска. Я забиралась под одеяло и горько плакала. Мне не хотелось разлучаться с ней даже на минуту. В то время для меня, еще совсем маленькой, она была всем. И сама Авдотья прекрасно это знала.

Однажды я все-таки не выдержала. Несмотря на наказание, которое грозило мне за этот проступок, я выбралась из-под одеяла посреди ночи, на цыпочках прошла мимо спящих девочек и покинула спальню. Дрожа всем телом от холода, я шла по узкому коридору между каменных стен в противоположный конец приюта – туда, где находилась комнатушка Авдотьи.

Дойдя до заветной двери, я не стала стучать, открыла деревянную дверь и, словно маленькое привидение, проскользнула внутрь. На столе у окна горела лампада и стояла чашка с недопитым чаем, светлые занавески на маленьком окошке были плотно задернуты. Рядом со столом стояла узкая кровать, на которой спала Авдотья. Седые волосы ее раскинулись по подушке, а руки лежали вдоль туловища.

Мне не хотелось будить ее, и я молча осматривалась вокруг. На стене возле кровати висело несколько иконок, а противоположную стену украшал вязаный ковер. У меня заледенели ноги, и я прошла дальше, ступив на круглый серый ковер, лежащий посреди комнаты.

Присев на край стула, я вдруг представила, что живу здесь вместе с Авдотьей. Мне стало тепло от этих мыслей, хотелось лечь с ней рядом, крепко обнять ее и назвать мамой. Несколько минут я сидела так, мечтая и фантазируя. И вдруг до моих ушей донесся протяжный, глухой стон. Он шел откуда-то из-за стены, занавешенной ковром, и был такой жуткий, что я похолодела от ужаса. Так могло стонать животное, огромный дикий зверь.

Я встала со своего места. От резкого движения стул упал, глухо стукнувшись о деревянный пол. Авдотья проснулась от шума, соскочила с кровати и схватила палку, лежащую на полу, но, увидев перед собой меня, она выронила палку, прижала руку к груди и воскликнула:

– Ангелина! Ты напугала меня, девочка! Что ты здесь делаешь?

Я, бледная и напуганная, показывала пальцем в сторону противоположной стены.

– Авдотья, там… Там… – мой голос дрожал от страха, – Там кто-то есть. Я слышала стоны.

Авдотья подняла стул, поставила его на место, потом подошла ко мне и обняла за плечи.

– Наверное тебе показалось, девочка моя. Послушай… – она замерла и несколько мгновений в комнате царила мертвая тишина, – Все вокруг тихо, все спят. Возможно, в соседней комнате не может уснуть хромоногий Иннокентий, вот и лежит, стонет.