Екатерина Шитова – Черная рябь (страница 6)

– Где же Настасья? Почему не встаёт? – крикнула Матрёна прямо в ухо женщине, чтобы та её услышала.

– Настасья? Настасья-то наша приболела, пущай отлежится, – проговорила в ответ Анна Петровна.

– Как приболела? – растерянно переспросила Матрёна.

Но свекровь уже не слышала её, она схватила мешок с мукой, навалила на стол целую гору и принялась замешивать тесто на пироги.

– Давай, Матрёшка, хватай вёдра и ступай за водой к колодцу. Мне водица нужна. А потом Зорьку беги доить, она уж, милая, заждалась. Да надо её, родимую, в поле гнать.

Матрёна взяла чистые вёдра, повесила их на коромысло и вышла из дома. Позже, переделав все утренние дела, она только хотела навестить Настасью, но свекровь поручила ей новую работу:

– Беги, Матрёшка, на базар, купи у Ермолаихи липового медку. Батюшка наш страсть как липовый мёд любит. Пущай полакомится!

– У, Кощей несчастный, ещё мёдом тебя кормить! – пробубнила себе под нос Матрёна.

Повязав на голову платок, она взяла корзину и отправилась на базар. Купив у старухи Ермолаихи мёд, она остановилась посмотреть яркие, цветастые платки. И в этот момент нос к носу столкнулась с Настасьей. У той на плечах был накинут новёхонький платок – чёрный, с крупными алыми розами, с бутонами яркой, режущей глаз зелени и весь в золотой окантовке. Видать, купила и тут же принарядилась. Щёки Настасьи раскраснелись от удовольствия, глаза засверкали, но, увидев младшую невестку, она тут же ссутулила плечи, словно боялась осуждения, торопливо стянула платок, скомкала его наспех и сунула под мышку.

– Ты чего тут делаешь, Настасья? – удивлённо спросила Матрёна. – Анна Петровна сказала, что ты болеешь, а ты…

– Ну сказала и сказала. Мне, может, и правда нездоровится!

Настасья сунула бабе с платками блестящую монетку и пошла прочь, высоко задрав голову. Щёки её пылали румянцем, но взгляд был холодный и отчуждённый.

– Тебе, поди, подсобить чем? – неуверенно спросила Матрёна, дотронувшись до Настасьиного плеча.

Настасья сбросила её руку и буркнула в ответ:

– Отстань от меня, Матрёшка! Не больна я. Просто Яков Афанасьич мне разрешил несколько дней не работать.

Матрёна не нашлась, что ответить, лишь открыла рот от удивления, и Настасья скривила губы, резко развернулась и быстрым шагом пошла к дому.

– Платок, получается, тоже тебе Яков Афанасьич купил? – тихо прошептала Матрёна.

Она думала, что её никто не слышит, но тут вдруг позади неё раздался ехидный женский голосок:

– А что, Матрёшка, ты сама-то без нового платка? Со свёкром неласкова, что ль?

Матрёна резко остановилась, развернулась. Перед ней стояла Таисия – высокая чёрнобровая девица с длинным и острым, как у коршуна, носом. Таисия была главной сплетницей на селе, она всегда всё про всех знала. Её так и прозвали – Тайка-всезнайка. Рот у Таисии был большой и никогда не закрывался. Матрёна резким движением схватила любопытную девушку за руку и процедила сквозь зубы:

– Ну-ка, Тайка, ты известная сплетница! Рассказывай мне всё, что знаешь!

– Ай! – вскрикнула девушка. – Ты, Матрёшка, взбесилась али чего?

– Рассказывай, Тайка, я ведь от тебя не отстану!

Глаза Матрёны засверкали. Таисия не понаслышке знала нрав Матрёны. Как-то они столкнулись на вечорке и решили переплясать друг друга. В итоге весёлая топотуха переросла в драку. Тогда они знатно потрепали друг друга – Матрёна расцарапала Таисии левую щёку, а та в ответ выдрала ей целый клок волос.

– Да о чём рассказывать-то тебе, подруга? – насмешливым голосом спросила Таисия.

– Про свёкра моего что знаешь?

Матрёна прищурилась, глядя в хитрое лицо Таисии.

– А то будто сама не знаешь! – загадочно ответила та.

– Если б знала, не спросила бы! Я ведь тебя, Тайка, на дух не переношу, я б к тебе по собственной воле и не подошла бы никогда!

Таисия рассмеялась, запрокинув голову, выдернула свою руку из руки Матрёны и воскликнула:

– Ой, подружка! Ну и дура же ты! Продала тебя твоя тётка старому снохачу, а ты и в ус не дуешь.

– Снохачу? – переспросила Матрёна.

– Угу, – кивнула Таисия. – Все знают, что Яков Афанасьич – снохач. Сыновей своих он так рано женит, чтобы с молодыми снохами любиться. А ты думала отдыхать будешь, пока муженёк твой не повзрослеет?

Матрёна приоткрыла было рот, но, ничего не сказав, отвернулась. А вредная Таисия, увидев растерянность на лице девушки, прощебетала весело:

– Ничего, недолго тебе осталось! Скоро всё сама узнаешь. А потом вместе с Настасьей будешь новые платки на базаре выбирать да глаза в сторону отводить.

Девушка рассмеялась дерзко и звонко. Матрёна побледнела, опустила голову. Ей наконец всё стало ясно. Теперь она поняла, к чему принуждает свёкор Настасью. Кто такой снохач, она прекрасно знала. На вечорках девушки, собравшись плотным кружком, обсуждали разное, в том числе и запретные, стыдные темы – кто кого опозорил, кто от кого на сторону бегает, кто с кем по кустам целуется, кто родил без мужа. Снохачей тоже обсуждали и проклинали их, сплёвывая через левое плечо по три раза, чтобы, не дай бог, кому-нибудь не попасть в такую кабалу. И вот она, Матрёна, попалась. В голове у девушки никак не укладывалось, как родная тётя могла с ней так поступить.

– Чего приуныла, Матрёшка? – весёлым голосом спросила Таисия. – Застращала я тебя?

Матрёна вскинула голову, сжала зубы.

– Не выдумывай! – ответила она, дерзко взглянув на Таисию. – Ты знаешь, что меня напугать сложно. Уж я за себя постоять сумею.

Таисия запахнула кружевную шаль на груди и усмехнулась.

– Ну-ну… – сказала она и, развернувшись, пошла прочь.

Матрёна тяжело вздохнула. Надо было возвращаться, Анна Петровна наверняка её уже потеряла, снова будет ругаться на всю избу. Но, вместо того чтобы идти домой, Матрёна побрела к тётке Серафиме. Женщины дома не было, и ей пришлось около часа ждать её на крыльце – двоюродные сёстры не пригласили в дом. Они осмотрели Матрёну с ног до головы недовольными взглядами и захлопнули дверь перед её носом.

– Мамка не велела тебя пускать, сестрица! – донеслось до Матрёны из-за закрытой двери.

– Вот ведь сестрички, дуры вредные! – вздохнула она.

Пока Матрёна ждала тётку Серафиму, девушки то и дело подсматривали за ней сквозь щель между занавесками. В конце концов Матрёне так это надоело, что она встала перед окном и, убедившись, что поблизости никого нет, задрала подол длинной юбки и показала любопытным сестрицам голый зад. Потом резко повернулась и взглянула сначала на одну, потом на другую.

– Ну? Всё высмотрели, что хотели? Или ещё чего показать?

Девушки покраснели и, взвизгнув, отпрянули от окна. В это время во двор вошла тётка Серафима. Увидев племянницу, она остановилась и удивлённо всплеснула руками.

– Матрёна? А чего это ты тут? Всё ли хорошо?

– Здрасьте, тётушка! А чего мне и в гости уж к вам нельзя зайти? Сестрицы меня и на порог не пускают.

Тётка Серафима поставила свою корзину на землю и, вытерев пот со лба, села рядом с девушкой.

– Чего пришла, Матрёна? Говори, не томи. Если от мужа вознамерилась уйти, я тебя назад не пущу, так и знай.

Лицо женщины напряглось, под тонкой, морщинистой кожей заходили желваки.

– Я, тётя Серафима, спросить кой-чего пришла, – проговорила Матрёна.

Женщина поднялась, расставила ноги и упёрла руки в боки, давая понять, что она, в случае чего, будет непреклонна.

– Ну, спрашивай, коли так, – строго сказала она.

Матрёна отряхнула платье, перекинула чёрные косы за спину и, гордо вскинув подбородок, заговорила:

– Скажи-ка, тётушка, что я тебе такого дурного в жизни сделала? Чем так навредила? За что ты меня возненавидела, что решила так быстро избавиться, отдав меня замуж первому попавшемуся жениху?

– Не выдумывай, Матрёшка! – перебила пылкую речь племянницы тётка Серафима. – Муж тебя выбрал хороший, семья ихняя зажиточная, серьёзная, домина вон какой огромный. Поди, как королевна там живешь? Посмотри, как на ихних харчах щёки-то разъела!

– Ты ведь знала, тётушка, что Яков Афанасьич – снохач? – резко перебила её Матрёна.

Тётка Серафима хотела возразить, но, услышав последнюю фразу, захлопала глазами и приоткрыла рот.

– Ты что мелешь, дура неблагодарная? – закричала она зло, но глаза при этом стыдливо отвела в сторону.

И Матрёна всё поняла.

– Значит, знала… – прошептала она, – знала и всё равно отдала меня, не пожалела.

Тётка Серафима погрозила кулаком дочерям, снова высунувшимся в окошко, в надежде подслушать разговор, потом схватила Матрёну под руку и отвела её подальше от дома.

– Ты, Матрёшка, сплетников-то не слушай! Есть за Яковом Афанасьичем давний грешок, скрывать не буду. Зажил он с женой своего старшего сынка, когда тот на работах был. Девица та, вроде, как и непротив была – мужик статный, подарками балует. Не зря ж говорят, что всяку бабу можно подарком приманить. Вот и он приманил. А как только сын с работ вернулся, так беда-то и приключилась в их семье. Молодушка взяла, да и утопилась в пруду, якобы от стыда. Хотя бабы между собой балакали, что не сама она утопилась, а муж её собственными руками за неверность утопил и сбежал быстрехонько в неизвестном направлении. Потом, говорят, и он руки на себя наложил. Похоронен где-то на чужбине. Никто об нём и не поминает. Так-то…