Екатерина Шашкова – Основы человечности. Работа над ошибками (страница 11)
В стоматологи я не хочу, я их боюсь.
Хотя теперь-то что? Только мечтать и осталось, всё равно никуда на бюджет не пройду. Так что можно просто сразу идти в дворники, для этого даже учиться не надо. Или в продавцы, картошкой торговать. Или…
А вообще, если серьёзно, было бы неплохо найти какую-нибудь подработку и съехать наконец из дома.
Или поступить не в наш универ, а в московский, например. И тоже съехать из дома, но в общежитие. Мама, конечно, будет против, но это нормально, она всегда против всего, что мне нравится. Её послушать, так всё, что может приносить радость, – плохо.
Яркие платья – плохо. Но штаны, особенно если в обтяжку – тоже плохо. Шорты – просто ужас, лучше уж платья. Только не яркие. И не короткие. В паранджу завернись и так ходи.
А ещё лучше – не ходи никуда, потому что гулять тоже плохо. Только в школу. И в магазин. И за квартиру заплатить. И к соседке цветы полить, а то она в отпуск уехала. И на курсы, конечно, тоже надо. И к репетитору – только не в юбке. И не в шортах. И не в сарафане в цветочек, потому что у него спина открытая, вдруг люди что-то не то подумают!
Люди подумают, что на дворе лето, вот и всё. Все ходят в этих сарафанах – и нормально. А мне нельзя.
Как будто С.А. вообще волнует, во что я одета! Мне кажется, он не обратит внимания, даже если я голая приду, у него же одни формулы на уме. А мама бесится, потому что он молодой совсем, только недавно универ окончил, а значит – обязан реагировать на мои голые коленки и совершать всякие там поползновения. А он не реагирует. Не то чтобы я была против… Но нет, он на меня смотрит как на… Хотела написать «как на пустое место», но вообще-то нет. Мы нормально общаемся, и даже не только про математику, он хороший парень. Просто я ему не интересна.
Но маме же не объяснишь. Я пытаюсь, как умею, а она сразу кричит, что я ей вру. Что у мужиков только одно на уме, да и у меня тоже, а ей лучше знать; что она меня насквозь видит, и чтобы я снимала немедленно этот сарафан с голой спиной.
Потому что вдруг я с голой спиной кому-то понравлюсь?! Можно подумать, в свитере и тёплых штанах я никому понравиться не могу… Вот с П. мы вообще зимой на остановке познакомились, на мне пуховик был, а я в нём как толстая гусеница – с головы до ног зелёная и поперёк себя шире. И ничего, разглядел как-то!
Но мы с ним в итоге не очень долго встречались. Так, погуляли за ручку, поцеловались пару раз, а больше ничего и не было. Но самое смешное, что мама этого совершенно не замечала, хотя я даже не скрывалась особо. Просто жила своей жизнью, а она – своей.
А когда замечать? С утра она уходит на работу, сидит там весь день, возвращается совершенно без сил – и сразу спать. Ладно, сначала ужинать – а потом спать. Но иногда и без ужина. В выходные у неё опять либо работа, либо подработка. Либо парикмахерская, маникюр, магазины и знакомая портниха, потому что дела делами, а выглядеть надо прилично, чтобы никто не подумал, что она устаёт и ей тяжело.
Так что в те несколько часов в неделю, которые мы проводим вместе, она изо всех сил пытается запихать в меня лошадиную дозу воспитания. Получается так себе. За пару часов она успевает повздыхать, как же я быстро выросла, поругать меня за оценки (Почему четвёрка? Надо, чтобы была пятёрка!), наорать из-за какой-нибудь ерунды, пожаловаться на жизнь и триста раз напомнить, что встречаться с мальчиками – это ужас и кошмар, даже не вздумай, если увижу, как ты с кем-то обжимаешься, – убью обоих.
Не убьёт, конечно, но по шее дать может, рука у неё тяжёлая. Не то чтобы мне это когда-то мешало…
Понятно, что это у неё личное: сама в восемнадцать лет замуж выскочила за первого встречного, да ещё и по залёту, а этот козёл ей изменял налево и направо, потом вообще бросил, а потом спился и помер. Туда ему и дорога.
Но с чего она взяла, что со мной обязательно должно случиться то же самое? Она меня полной дурой считает, или что? Чтоб в таком возрасте заводить ребёнка и выходить замуж – это надо совсем головой не думать, только гормонами.
Не хочу я никаких отношений, я учиться хочу. Как положено, шесть лет, а потом ординатура. А потом работа. И вот только тогда можно и про семью подумать, и только если человек хороший, а не тупица, как П., или зануда, как Б.
Правда, учёба мне теперь не светит.
Обидно – жуть.
Говорят, через год пересдать можно. Я, может, попробую. Осталось только как-то этот год прожить…
Глава 5. Всё тайное остаётся тайным
– Нам не стоит читать дальше. – Тимур захлопнул тетрадь так резко, что пальцы Людвига остались между страниц. И вытаскивать он их, похоже, не планировал. Наоборот, примеривался, как бы ловчее перехватить контроль над дневником.
– Почему? Мне любопытно. Там же наверняка потом что-нибудь интересное произойдёт.
– Что бы там ни произошло – нас это не касается.
–
– У меня на пороге, – машинально поправил Тимур.
– Хочешь сказать, что тебе можно читать, а мне нет?
– Хочу сказать, что никому нельзя. Я отдам тетрадку Ксюше – и всё.
Сейчас он ни капли не сомневался в своём решении.
Надо было сразу поступить правильно – когда только подобрал дневник и увидел записку. Например, спрятать тетрадь в шкаф, а потом написать Ксюше, чтобы заскочила на пару минут в гости и забрала. Или даже не прятать, ладно уж, показать Людвигу, но потом убрать в какой-нибудь файл или папку и, опять же, позвать Ксюшу.
А не сидеть бок о бок с Людвигом на диване, вчитываясь в неровные строчки, сталкиваясь лбами и спрашивая друг друга: «Ты всё? Можно переворачивать?»
Но любопытство Людвига было слишком заразительным. Казалось, его разорвёт на два десятка мелких неугомонных щенков, если содержимое дневника останется тайной. Он и сейчас беспокойно ёрзал, глядя на тетрадь, как Голлум на Кольцо Всевластия. Разве что про мою прелесть не шептал.
– Если бы её хотели отдать Ксюхе – отдали бы именно ей, а не бросали на коврик, – выдвинул Людвиг очередной аргумент.
– Может, не знали, где она живёт?
– То, что я не умею пользоваться современными телефонами, не значит, что я деградировал до полного идиота! Это же дневник её матери! Она что, собственный адрес не знает? Ксю говорила, что всю жизнь в одной и той же квартире прожила.
– Не факт, что дневник подбросила именно Надя. Это мог сделать кто угодно, знающий, что мы часто общаемся. Может, ему было по пути. Или этот человек боялся случайно столкнуться с Ксюшей. Или с Ольгой Степановной. Кто вообще в здравом уме захочет сталкиваться с Ольгой Степановной?
Тимур, например, совершенно точно не хотел.
Нет, Ксюшина бабушка была вежливой образованной женщиной, она не закатывала истерики (по крайней мере, в школе), не требовала невозможного и не наговаривала тонны голосовых о том, как надо правильно учить её внучку. Но рядом с ней Тимур всегда чувствовал себя немножко неполноценным и заторможенным, как Кай рядом со Снежной королевой. Или того хуже – как Эдмунд Певенси рядом с Джадис.
За малейшую оплошность – растрёпанные волосы, чернильное пятнышко на пальце, мимолётную запинку в разговоре – Ольга Степановна награждала его таким суровым взглядом, что хотелось немедленно провалиться в школьный подвал и не позорить звание учителя.
По словам Ксюши, Тимур её бабушке нравился, она его уважала и радовалась, что хоть кто-то нашёл подход к её непутёвой внучке. Скорее всего, так и было, только вот к тем, кто ей нравился, эта суровая женщина предъявляла вдвое больше требований, чем ко всем остальным, и соответствовать им было нелегко.
– Я уже почти хочу познакомиться с этой прекрасной дамой, – решил Людвиг.
– Не хочешь. Тебе не понравится.
– Я обаятельный.
– Ты когда-нибудь пытался обаять моток колючей проволоки? И вообще… Фу! Место! – Тимур едва успел переложить подальше тетрадь, которую друг уже почти перетянул к себе на колени.
– Вот это сейчас обидно было! – Людвиг демонстративно надулся. – Я тебе дрессированная собачка, что ли?
– Прости. Но дневник я тебе не отдам. Это не наше дело!
– Ты знаешь, что случилось дальше? – неожиданно спросил Людвиг.
На самом деле это был не вопрос, а утверждение. И утверждение отчасти верное.
– Кое-что знаю, кое о чём догадываюсь. – Тимур накрыл тетрадь ладонью. – Но запросто могу ошибаться, потому что… Ну, вдруг там написано ещё что-то важное, о чём я даже не подозреваю? Или, наоборот, вообще нет ничего особенного, только хаотичные мысли о платьях, оценках и домашних скандалах?
– Зачем столько лет хранить дневник, если в нём нет ничего, кроме платьев?
– Из ностальгии?
– А подбрасывать под дверь?
– Ну… – Тимур пожал плечами.
Доводы Людвига звучали вполне логично. Наверное, Тимур и сам в подобной ситуации размышлял бы точно так же.
Впрочем, он и размышлял. Ему тоже было любопытно, откуда вдруг всплыл старый дневник и кто (а главное – зачем!) оставил его под дверью. Только вот без спроса вчитываться в историю чужой семейной трагедии не хотелось. Тут со своей бы разобраться!
– Ладно, хватит увиливать. – Людвиг демонстративно поднялся с дивана, показывая, что не посягает на тетрадь и гораздо больше озабочен тем, чтобы убрать остатки торта в холодильник. – Давай начистоту: ты знаешь, кто Ксюхины родители и где они сейчас?