Екатерина Шашкова – Основы человечности для чайников (страница 44)
— Здесь есть ванная? — оторопело спросил Тимур.
— А ты уже вообразил себе туалет во дворе? Ну, он тоже есть, если хочешь экзотики, но мне больше нравится, когда всё дома, в тепле и уюте. Так что я канализацию провёл и водонагреватель поставил. Отопление тоже индивидуальное, всё как положено: вон, трубы вдоль стен идут. Печку, правда, разбирать не стал, она прикольная. Иногда можно и огонь развести, для атмосферы. Главное — не забыть потом заслонку закрыть, иначе летучие мыши в дымоход падают. Осталось только проводку поменять, а то пробки постоянно вышибает. Я внутри-то всё сделал, а счётчик без электриков трогать нельзя. А электриков вызывать — это же в Коммунэнерго идти надо, там очереди вечные, бюрократия… Бррр!
— Погоди… Ты хочешь сказать, что сам это всё сделал? Своими руками?
— Ага! — Людвиг довольно обвёл взглядом квартиру, которая внутри выглядела намного приличнее, чем снаружи. И даже пол почти не казался перекошенным. — Инженер я или где?
— Ты же колдун!
— Одно другому не мешает. Всё, иди мыться. Вон та дверь.
Тимур пошёл. Аж три шага сделал, потом вернулся и затараторил быстро, словно боясь передумать:
— Возьми меня в ученики! Пожалуйста! Я способный, честно. Ну, Динка говорит, что способный. Она мне показывала всякие штуки, я повторял — и всё получалось. Но она ещё сама многого не знает, а то, что знает, — почти всё биология. Митохондрии там разные, нервные синапсы, эпидермис… Зачем мне эпидермис, что я с ним делать буду⁈ И учить она не умеет. Это не я придумал, она сама сказала, что не умеет. Терпения не хватает, сразу психует и орёт. А у тебя так круто получается: и прыжки по воздуху, и лестница эта без ступенек…
— Лестницу я починю потом. Не успел просто, закрутился совсем с дипломом. Магия — это так, временная мера, гвозди надёжнее.
— А я помогу. И с гвоздями тоже помогу. Мне только платить за обучение нечем, папа никогда не согласится денег дать. Особенно на такое. Но я отработаю. Как-нибудь. Как скажешь. Я на всё готов! Просто обидно, понимаешь, что я могу колдовать, но не могу. Сила есть, а применить её негде. Я дома уже пытался объяснять, что колдун в семье — это полезно, но папа почему-то ваших очень не любит. Мне кажется, он просто боится. И боится, что я выйду из-под контроля или стану таким, как Гаврилов, например.
— А что Гаврилов? — удивился Людвиг. То есть понятно, что ничего хорошего, но Тимуру-то откуда об этом знать?
— Ну… Я с ним лично не знаком, но слышал, что человек он так себе. И ты же сам сказал, что он тебе не платит. Почему ты на него работаешь, если он тебе даже не платит?
— А тебе Игорь ничего не рассказывал?
— Он вообще про работу мало что рассказывает. Просто удивлялся как-то раз: «Почему такой приятный мальчик работает на такую гниду?» Так почему?
Иногда Людвиг и сам хотел понять, почему.
Что его держит?
Ведь мог же уйти, тысячу раз мог. Он уже давным-давно не зависел от
— Потому что он мой отец.
Тимур моргнул. Потом заморгал часто-часто и покраснел — не так ярко, как при упоминании Дианы, а неровными пятнами.
— Извини… Я не хотел. Я не имел в виду, что он прямо совсем плохой человек, просто…
— Да ладно тебе, всё нормально, родню не выбирают. Я, знаешь, тоже не ангел, а злой и страшный серый волк.
— Ты не страшный, ты красивый. Когда волк.
— А человек что, не красивый?
Пятна стремительно сползли со щёк Тимура. А потом сполз и сам Тимур — на низенькую банкетку в коридоре. Уткнулся лбом в острые коленки и прошептал оттуда:
— Я идиот, да? Я весь день сегодня какие-то глупости говорю и делаю. И не только сегодня, вообще всегда. И в школе так же. Поэтому надо мной и смеются. Но я не умею по-другому. Хочу быть нормальным, но не знаю, как…
— Не надо быть нормальным, надо быть собой. Таким, каким тебе самому комфортно быть, а не таким, каким тебя хотят видеть окружающие.
— Легко тебе говорить, когда ты такой классный. Тебя и так все любят.
— Думаешь, я никогда не косячил? Или надо мной в школе не смеялись?
— Я не думаю, я вообще думать не умею, — пробубнил в колени Тимур.
Детский сад какой-то! Людвиг вздохнул и присел перед мальчишкой на корточки, чтобы не нависать сверху.
— Знаешь, как прошёл мой первый учебный день? Я так переволновался, что чуть не перекинулся в волка прямо на уроке. Испугался, что ещё немножко — и точно превращусь, вскочил с места и побежал в коридор, но не рассчитал и врезался лбом в дверь. Дверь треснула, а у меня даже шишки не было. После этого меня вся школа звала Eichenkopf, дубовая голова. Не очень долго, пару недель. Потом я поскользнулся в туалете и разбил лоб об ободок унитаза. Дальше меня дразнили по-другому, но такие слова приличные люди вслух не произносят.
Из-за коленок раздалось сдавленное хихиканье.
— Это ещё в Германии было, — продолжил Людвиг. — А в местной школе меня просто втолкнули в кабинет, поставили к доске и сказали: «Это Людвиг, он по-русски не говорит, но будет с нами учиться». И мои прекрасные одноклассники почему-то решили, что очень смешно будет обзывать меня самыми разными словами — обидными, необидными, всё вперемешку — и смотреть, как я реагирую. А я вообще не понимал, чего они от меня хотят, просто чувствовал, что издеваются. Злился, конечно.
— И что ты сделал, чтобы они перестали?
— Разбил зачинщику нос — это на любом языке выглядит одинаково.
— А он родителям не пожаловался?
— Пожаловался, конечно. И родителям, и учителям. Отца вызвали к директору. Они что-то там обсудили,
— Как? — заинтересовались колени.
— О, с фантазией девятилетнего мальчишки! Я утром перед школой подкараулил его в волчьей ипостаси, нарычал, порвал штаны на заднице, спёр рюкзак и закинул его в мусорку. Открытым. А потом стоял на углу и любовался, как этот придурок в дырявых штанах пытается выудить свои вещи из контейнера. Накрапывал дождик, мимо шли люди… Одноклассники, конечно, тоже шли — это же был ближайший к школе мусорник! В общем, обсуждений всем надолго хватило, даже про меня забыли на какое-то время.
— А можно с моими так же?
— Со всем классом? Затруднительно. Да и не поможет. Мне не помогло. Было весело, но не помогло. Так что… Попытайся с ними просто поговорить как-нибудь, что ли. Объяснить, что тебя обижает их поведение.
— Они даже слушать не будут!
— А ты пробовал?
Тимур наконец-то соизволил поднять голову и уставился на Людвига как на идиота. Будто тот ему посоветовал не с людьми поговорить, а рыбкам в пруду стихи почитать. Хотя, думается, с рыбками ему было бы проще — вряд ли они начали бы смеяться или огрызаться в ответ.
— Научи меня магии, — хрипло произнёс мальчишка.
— Магия не защитит тебя от насмешек. Скорее, наоборот — люди будут интуитивно чувствовать в тебе некоторую чужеродность. Только хуже станет.
— И что мне делать?
— Быть собой. Говорить то, что хочется сказать. Делать то, что хочется делать. Серьёзно, я не знаю другого способа общаться с людьми.
— А что сделал ты? Ты же что-то сделал? Или так и остался изгоем до конца школы?
— Я попросил у ребят помощи.
— Как?
— Словами. На очень ломаном русском и немножко на английском, тыкая пальцем в словарь. Собрал весь класс и попросил, чтобы они научили меня языку. Пообещал в ответ помочь с теми предметами, которые знаю — с математикой там, с тем же английским. Рассказал, что у меня нет друзей, что я города не знаю и гулять не хожу. Про историю с треснувшей дверью и не треснувшим унитазом тоже рассказал. Шрам на лбу показал. Все почему-то захотели его потрогать, особенно девчонки. Он тогда таким здоровенным казался, это сейчас почти не видно. И ребята взяли меня под опеку. Кто-то принёс книжки детские: такие, знаешь, с ударениями и картинками, по которым читать учатся. Мы сидели на переменах и читали вслух. А я им комиксы приносил, которые с собой привёз. На немецком, конечно, но здесь тогда никаких не было, так что мы все вместе картинки разглядывали, а потом я переводил, как мог. Мальчишки меня таскали за собой по каким-то закоулкам и подворотням, а ещё мы с ними с гаражей прыгали, по стройкам ползали. Вот так и подружились.
«А что, так можно было?» — говорили глаза Тимура.
Сам Тимур не говорил ничего, переваривал информацию.
— Вали в душ! — велел Людвиг, поднимаясь.
— А магия? — встрепенулся мальчишка.
— Никакой магии, пока я не посплю и не выпью кофе. А потом подумаю.
Когда они встретились спустя неделю всё на той же набережной, в тёмных волосах Тимура выделялась яркая малиновая прядка. А на скуле красовался синяк — тоже яркий, но чуть менее малиновый. Скорее, жёлто-фиолетовый.
— Это что? — спросил Людвиг, имея в виду всё сразу.
— Ты же говорил, что нужно быть собой и делать то, что хочется. Ну вот я и… Давно мечтал, честно говоря. А что? Тоже скажешь, что так нельзя, что это не по-мужски, что я глупо выгляжу? Да?
Сказать, конечно, хотелось. Или дёрнуть за этот розовый трындец. Или перекрасить его обратно во что-то более натуральное.