Екатерина Шашкова – Основы человечности для чайников (страница 46)

Наверное, надо было воспользоваться моментом и расспросить про эту странную, непонятно откуда взявшуюся способность. Тоже важный вопрос, между прочим!

Ксюха даже попыталась его сформулировать, но вместо нужных слов наружу внезапно вырвалось:

— Не умирай, пожалуйста! Я очень не хочу однажды найти здесь твой труп.

— Не найдёшь, я успею сбежать и спрятаться, прежде чем сдохну.

— Вообще не смешно. — Ксюха хотела притворно надуться, но губы внезапно дрогнули по-настоящему. Она представила, как перемещается в Дом… совершенно пустой Дом… И не находит никого. Опять.

Да и сможет ли она вернуться?

Сможет ли Дом существовать после смерти Людвига, если создан по большей части из его страха?

Сможет ли Ксюха существовать после смерти Людвига?

Глупости! Конечно сможет. Раньше же как-то существовала… Только вот…

— Ксю, ты чего?

— Ничего, — буркнула она, отворачиваясь. Реветь прилюдно Ксюха не любила. Вообще реветь не любила, и очень старалась этого не делать без веской причины. Когда Тимур чары снимал — там, понятно, слёзы были от боли, да и не заметил он ничего, даже не смотрел. От кошмаров ещё бывало, но в такие моменты мозг вообще отключался, так что не считается. А сейчас-то с чего?

С чего-то.

Просто так.

Оно само.

Само сейчас пройдёт.

— Ксю, посмотри на меня.

Не проходило.

Ксюха давилась рыданиями, хрипела, пытаясь хоть как-то удержать внутри слёзы и эмоции, но они всё равно прорывались. Глаза щипало, щекам было мокро и горячо. И стыдно.

Стыдно, конечно, было не только щекам, но и всей Ксюхе в целом. Потому что нельзя же так. Бабушка всегда говорила, что от слёз никакой пользы. Нельзя реветь, надо быть сильной и самостоятельной, а если у тебя проблемы — просто брать и решать их, потому что вместо тебя никто с ними не разберётся и никто тебя не спасёт.

Бабушка никогда не плакала. Вообще никогда. Это только Ксюха была такой неженкой…

— Да что с тобой? — Людвиг рывком развернул её к себе, прижал к груди, обнял. Теперь рыдания заглушал его свитер. — Я пошутил. Пошутил, слышишь? Не собираюсь я никуда перед смертью прятаться, я же не слон. И вообще умирать не планирую в ближайшее время.

— Честно?

— Честней некуда. Обещаю, буду сопротивляться, сколько получится. Хотя… это даже не от меня зависит. Магия-то всё ещё во мне, и она сама будет бороться с любым посторонним влиянием.

— Это как?

— Примерно как при обычной болезни: в организм проникает вирус, организм начинает защищаться, поднимается температура…

— И в конечном итоге организм загибается уже не от вируса, а от температуры и всякого прочего цитокинового шторма.

— Это ты какие-то совсем ужасы рассказываешь.

— Можно подумать, у тебя внутри не ужас, а обыкновенная простуда!

— Я могу сопротивляться, — упрямо повторил Людвиг.

— Бесконечно? Или пока не победишь?

— Какое-то время.

— А потом?

— А потом я немножечко передохну — и что-нибудь придумаю.

— Придумай прямо сейчас! Возьми и придумай, ты же гений!

Говорить в свитер было неудобно, в рот постоянно лезла шерсть, а отдельные ворсинки даже оставались на языке. Тьфу, гадость! Но отстраняться не хотелось, в людвиговых объятьях было тепло и уютно. Ксюха обнимала его в ответ, слышала, как бьётся его сердце, чувствовала дыхание и ещё… что-то. Нечто. Похожее на пузырьки лимонада, которые шипят и булькают прямо под кожей. Или на шоколадку с взрывной карамелью, которая прикольно щёлкает на языке.

Ощущение было странное. Непривычное.

Впрочем, объятья вообще не были для Ксюхи привычными — последние несколько лет она обнимала разве что огромную игрушечную акулу, но акула никогда не отвечала взаимностью.

И уж точно не булькала при этом!

— Ну уж прям гений! — Людвиг разжал руки и пузырьковое наваждение схлынуло.

— Тимур считает, что гений.

— Это он сам так сказал?

— Нет, он так подумал. — О! А вот и подходящий повод сменить тему и уточнить всё необходимое! Ксюха стёрла с лица остатки слёз и решительно бросилась в атаку: — Серьёзно, я слышала его мысли так чётко, как будто он вслух это говорил. И… Я не понимаю: как это вообще возможно⁈ То есть, ну… Я правда слышу чужие мысли!

— Всех вокруг? Постоянно? — Людвиг не казался удивлённым. Скорее заинтересованным. Так, слегка. Самую малость.

— Удивиться не хочешь?

— Беру пример с тебя, становлюсь совершенно непрошибаемым. Ладно, рассказывай подробности. Как это происходит, в каких ситуациях, в чём выражается? Прямо сейчас меня слышишь?

— Нет. Слышу, когда… Когда очень волнуюсь. Или когда те, кто находится рядом, тоже очень волнуются. Такое чувство, что они в этот момент так громко кричат внутри себя, что этот крик нечаянно долетает до меня.

— Кажется, понимаю. И если понимаю правильно, то дело не в громкости крика, а в некотором эмоциональном резонансе. — Людвиг запустил пятерню в волосы Ксюхи и поворошил там, словно пытался нащупать антенну, которая этот самый резонанс улавливает. — А слышишь только знакомых или посторонних людей тоже? Про Тимура я понял.

— Ещё была девушка в косметическом салоне. И… — Ксюха замешкалась, вспоминая. — И всё, кажется. У твоей бабушки я точно мысли не читала, наоборот, она сама мне сказала, что я слишком громко думаю. Но я не умею по-другому! И не понимаю, почему это происходит и что с этим делать! Как это отключить?

— Во-первых, прекрати нервничать.

— Я не нервничаю! Ты же сам сказал: я непрошибаемая!

— Да, поэтому ты не просто нервничаешь, но и с совершенно непрошибаемым упрямством отказываешься это признавать. Серьёзно, Ксю, заканчивай. Ты не кукла, ты не компьютер, ты живой человек и имеешь полное право истерить, особенно учитывая, что вокруг творится.

— Так, погоди! Давай определимся: мне всё-таки можно истерить или нет?

— По жизни — как хочешь, а из-за чужих мыслей — не стоит. Лучше наслаждайся. Некоторые этот талант годами пытаются развить или усилить с помощью заклинаний, а у тебя само получается. Отлично же. Это, кстати, было во-вторых.

— А в-третьих? Отключить-то можно?

— Можно.

— И как?

— Я уже сказал — не нервничать. Или, по крайней мере, не нервничать в резонансе с кем-то другим. Дышать ровнее, следить за эмоциями, не впадать в панику. Иногда помогают самые банальные вещи, такие как закрыть глаза и сосчитать до десяти. Это не так сложно, хотя у Тимура никогда не получалось. Он всегда был немножко истеричкой, поэтому и… — Людвиг оборвал себя на полуслове. А потом вытащил из заднего кармана джинсов помятую сигаретную пачку, повертел её в руках и проникновенно посмотрел на Ксюху. — Принеси чаю горячего, а? И погрызть чего-нибудь сладенького. И себе тоже прихвати. Шоколад, кстати, настроение улучшает.

Ксюха беспрекословно встала и отправилась на кухню.

Вряд ли Людвигу сейчас требовалась именно шоколадка. С тем же успехом он мог сказать: «Проверь, не забыл ли я выдернуть утюг из розетки». Или (если бы захотел побыть честным): «Свали на пару минут и дай мне пострадать в одиночестве».

Страдал он, к сожалению, в другом эмоциональном диапазоне — Ксюха не слышала даже отголосков его эмоций. Но не замечать подрагивающие руки, обкусанные губы и усталый, загнанный взгляд она просто не могла. Она же не бесчувственное бревно, в конце концов!

Поэтому Ксюха не торопилась.

Да и куда торопиться? Ведь надо сначала вскипятить чайник, потом заварить чай, дать ему настояться, разлить по чашкам. Найти печенье (не мог же этот шерстяной страдалец всё сгрызть?) и шоколад (или мог?).

Дом, кажется, был с Ксюхой солидарен, и воду нагревал раза в три медленнее, чем обычно. Ещё и кухонную дверь заботливо прикрыл, чтобы дать Людвигу покурить. Запах, конечно, всё равно просачивался, но совсем слабый, едва ощутимый.

— Ничего, — пообещала Ксюха то ли себе, то ли Дому. — Всё будет нормально. Я придумаю, как его спасти. В крайнем случае помирю их с Тимуром, и тогда пусть спасает Тимур. Из меня же он эту гадость вытащить смог, значит — и из Людвига сможет. А Диане мы ничего не скажем, вот и всё.

Тень, затаившаяся под холодильником, согласно заурчала. А потом и чайник наконец-то забулькал. И даже печенье нашлось.