Екатерина Шабнова – Туманы и чудовища (страница 40)
Темнота.
Колени уперлись во что-то твердое и недышащее. Не текучее, как песок. Не щекотное, как трава. Сверкнула молния, и Леда увидела на палубе тень от крыльев Буяна. И чьи-то ноги. Множество ног. Темнота отступила, сменилась бурей и качкой, и Леда готова была расплакаться.
– Л… Леда?
Она знала этот голос. Слышала его в столице чаще, чем свой, – она предпочитала молчать и прислушиваться. Беневолент всегда говорил с упоением. Всегда заговаривал первым и порой забывал остановиться, но Леде это не мешало. Она привыкла.
Леда подняла голову – скула пульсировала, морская соль мешалась на ней с солью крови. Слабые лучи солнца пробивались сквозь отступающие тучи.
На светлых досках корабля, который раскачивался под Ледой, как колыбель, стоял Беневолент.
Глава пятнадцатая, в которой Леда вспоминает
Принца спас дракон. Иногда такое случается.
Не то чтобы это в самом деле был дракон. Не то чтобы он знал, что спасает принца. И не то чтобы тогда, в плотной завесе тумана, это имело особое значение.
Но дракон спас принца. И с этого все началось.
В одно мгновение Беневолент чувствовал, что наконец познал смысл жизни, понял, зачем появился на свет, а в следующее его выдернуло из теплоты всезнания в туман и грохнуло о сырой песок. Он скрипнул на зубах. Беневолент открыл рот, чтобы сплюнуть, но тут же замер: подбородок больно упирался в спрессованные песчинки, под языком колол привкус железа, а перед глазами замерло щупальце – так близко, что Беневолент различал сияющие бирюзой и тьмой чешуйки и тонкие фиолетовые полоски, которые почти сливались с чернотой. Беневолент уже больше двух десятков лет жил на этой земле, но никогда не встречал никого похожего на своего спасителя.
А это был именно спаситель, потому что внутри все горело, и морская вода просилась наружу, и Беневолент, кажется, пытался излить из себя целый океан. Чудовище же нависало над ним, подобно охранной гаргулье на башенках дворца, и придерживало его четырехпалой лапой.
Может, во всем был виноват туман, который клочьями забивал голову: Беневолент не помнил, как оказался здесь. Зато он отчетливо помнил, что это за «здесь», – Инезаводь, самая западная точка королевства. Крошечный городок, который был шахтерским, а теперь утопал в водорослях, серости и чайках. Беневолент знал об этом городке, хотя его не было ни на одной из карт на дворцовых гобеленах – только в стареньких книжках, заполненных еще до его рождения.
Может, во всем был виноват факт, что Беневолент встречал в своей жизни немало чудовищ, и ни одно не походило на это – темное, переливающееся в свете закатного солнца, появившееся ужасно вовремя. Все чудовища Беневолента походили на людей, и ни одно – он точно это знал – не стало бы доставать принца из плена морских волн.
Вот в этом Беневолент был уверен с ужасающей ясностью – в том, что он принц, который сбежал от самого себя. Или принц, который сбежал к себе? Потому что, останься он в Городе-Грозди, он превратился бы в подобие окружавших его чудовищ. А этого Беневолент не хотел.
Потому и сбежал. Все выходило довольно стройно.
Сбежал к морю… потому что его здесь ждали. Потому что здесь у него было будущее. В затуманенном разуме билась настойчивая мысль: ему помогли. Ему помогли, ведь даже самый младший принц Самоцветной династии никогда бы не смог сбежать в одиночку. Нет, подождите. Вернее было бы сказать, что он бы вообще не смог сбежать. Никогда. Ни с помощью, ни без помощи.
Как он здесь оказался?
Беневолент попытался поднять хотя бы голову, чтобы удобнее было изрыгать из себя море. Под ребрами тут же кольнуло, и он зашипел. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять – это были когти. Когти чудовища – спасителя, – который все еще пытался ему помочь.
Дракон, спасающий принца, шел вразрез со всеми сказками, которые Беневолент слышал. Даже в самой известной – в легенде о Каменном драконе, закрывшем собой целый континент, – принц спасал мир и повергал дракона. Но судьба Беневолента, похоже, решила сыграть с ним шутку. Очень неплохую шутку, раз он не был заперт в стенах Города-Грозди, не чувствовал, как сводит зубы от приказов и как жгут под кожей вшитые туда нити.
Такова была реальность младших отпрысков короля: они, словно марионетки, не могли сходить с уготованной им тропы.
Но Беневолент готов был на все, чтобы разрезать свои нити и вернуть себе свою судьбу. Свою жизнь. И если в ней было место чудовищам и убийственной песне, которая обещала ему все на свете, то так тому и быть.
Он выплеснул, кажется, все море – язык кололо от соли и желчи – и поднял голову. Чудовище отпрянуло, и Беневолент не успел даже слова сказать – солнечно-рыжие глаза исчезли в тумане вместе с черными крыльями, и черным хвостом, и… сложно было вспомнить, как оно выглядело. Чудовищно. Но другого вида Беневолент не пожелал бы ни за что на свете. Он ведь был здесь. Был жив. И был свободен.
Беневолент рассмеялся в обесцвеченную туманом пустоту и перекатился на спину, раскинув руки. Кому он был обязан своей свободой, кроме чудовища?
Кинжал! Он потянулся к поясу, но нащупал лишь пустоту. Резко приподнялся – голову повело, мокрые волосы тут же облепили лицо и потянулись ко рту. Беневолент огляделся, ища блеск камней на рукояти или серебро лезвия… что угодно! Он не мог его потерять!
Беневолент вскочил и бросился на мелководье. Зашарил руками по дну, упал, зачерпнув ртом соленой воды. Снова поднялся и побежал по берегу.
Кинжала нигде не было, зато тумана – хоть отбавляй.
Паника разлилась быстрее холода и согрела его. Когда он в последний раз столько двигался по своей воле? На том несчастном балу в Двужилье, где ему пришлось терпеть неудобный воротник и молиться всем богам – кроме Ткачей, конечно, – чтобы не наступить партнерам на ноги. Ткачи… не настанет день, когда Беневолент будет молиться им. Потому что во имя Ткачей на его коже вырез
Он опустился на песок и зарылся пальцами в волосы. Теперь он сможет отрастить их ниже подбородка и не отмерять по линеечке, чтобы королева удовлетворенно кивнула и погладила его по голове. Глаза обожгли слезы, и Беневолент с удивлением понял, что не помнит, почему плачет. Не понимает толком, зачем ему тот клинок. Почему вообще можно горько плакать по оружию?
Он вспомнит об этом позже, когда к одинокому островку, куда выбросил его милосердный дракон, причалит корабль. Деревянный, с резной фигурой на носу, как в тех книжках с картинками, которые ему читали в детстве. Вспомнит, потому что там, на борту, будет его потерянный кинжал.
Принц встретил море ранним утром, в день, когда под кронами Домдрева чтили Ткачей, а глубоко под распластавшимися по городу корнями не прекращались вечеринки.
Принц не сразу понял, что это море. Не потому, что никогда его не видел, – с подвесных дворцовых башен в хорошую погоду просматривались и очертания высившегося над континентом Хребта, Хвоста и Лапы, и дымка Пустынного моря. А хорошая погода была во дворце почти всегда. Принц ненавидел ее. Ненавидел потому, что она застыла вокруг, подобно янтарю, и он чувствовал себя заточенным в вечность насекомым. Ему оставалось только ждать. Ждать и рисковать той свободой, которой он еще обладал: маленький принц из долгой цепочки наследия, фальшивая монета в глубоком кошельке выгодного сотрудничества. Полузабытая – до тех пор, пока это сотрудничество не замаячит на горизонте.
Принцу хотелось, чтобы его спасли. Он не знал, что для этого ему придется спасти кого-то первым.
Море очень походило на кинжал и совсем не походило на море. Ничем, кроме разве что запаха: от него пахло солью. Пахло так ярко, что даже в ворохе ароматов Всесветной ярмарки принц почувствовал жжение на языке. Но торговка, в чьих руках сияло ярким полумесяцем оружие, назвала его морем. На своем языке, шипящем, словно вгрызающиеся в берег молнии, а потом повторила на том, что был посуше.
Принц заплатил за кинжал сотню шпилек. Торговка улыбнулась и посоветовала всегда держать его поближе к сердцу.
Беневолент принял это наставление так же – близко к сердцу.
Кинжал по имени Море всегда был с принцем: на скучных балах, и когда его вызывала к себе мать, и когда он входил в магический круг, который не позволял ему лгать, и когда его снова запирали в одной из башен.
В день, когда его отвели под ветви Домдрева, – так глубоко, что туда не проникал свет, так глубоко, что тьма там была живой, – принц нес кинжал по имени Море с собой. Здесь, в корнях города, слухи превращались в правду, и щелкали ножницы, про которые никогда не узнают в Цехе, и творилась магия, о которой нельзя было говорить вслух. Магия оков и магия подчинения. Магия, прошивающая плоть. И позже, когда принц чувствовал, как кожа его плавится и как что-то внутри него навсегда, навсегда обрывается, он слышал, как шумит море.
Не у всех кинжалов есть имя. Но у еще меньшего числа есть голос.
У Саасши было и то и другое.
Что-то сомкнулось тогда в самом Беневоленте. Что-то сместилось, нити сплелись, как должны были – и как им не стоило, – и он
Для того, у кого нет языка, у Саасши он оказался достаточно острым. В тон его лезвию, как шутил Беневолент. У него появилась тайна, и тайну эту он носил с собой – переговаривался с ней, когда никто не слышал. Слушал ее ругань на званых обедах и балах. Вслушивался в красноречивое молчание – оно, подобное струне, звенело в воздухе всякий раз после того, как с Беневолентом говорили родители.