Екатерина Рубинская – Псих (страница 8)

Сейчас, когда я бегаю туда-сюда с ведрами и тряпками, помогая Райдеру, молчать как-то приятнее. Во всяком случае, комфортнее. Наверное, надо будет сказать ему спасибо. Может, после задушевных бесед с моими родителями о его дальнейшей судьбе его это хоть немного утешит.

Я думаю о том, стоит ли мне вообще перепрыгивать эту двухмесячную пропасть, есть ли в этом какой-то великий смысл. Может, нужно провести два месяца как белая женщина, а потом наплевать. Может, я еще успею соскочить с поезда «высшее образование», потому что ни черта хорошего оно что-то не образовало во мне, да я и учусь, в сущности, чуть больше года. Может, ближайшие три или четыре не стоят моих мучений. Вам, наверное, это странно, но мне тяжело являться в университет раз в два месяца, когда все смотрят на меня как на дикое животное; тяжело приспосабливаться к тому, что надо долго слушать, что нельзя пойти посмотреть в окно или выйти погулять по коридору, если слушать не очень интересно. Я очень плохо стала писать, и десять минут письма от руки могут довести меня до изнеможения. Я не рисую кардиограммы, как Эстер Гринвуд, конечно; я просто потеряла навык. Я думаю о том, что я еще могу потерять, если еще немного поживу такой полужизнью. Что еще можно разучиться делать, если не знаешь, что будет завтра? Кстати, если что, я не прошу вашей жалости. Мне просто печально, что я разучилась держать ручку в руке.

Надеюсь, у меня еще осталось время.

Райдер говорит, что раз я все равно почти всегда поступаю правильно и почти ни за что себя не виню, ответ напрашивается сам собой. Видимо, я очень здорово притворяюсь, если даже Райдер думает, что я ни в чем никогда себя не обвиняю. Он сам соскочил на последнем курсе, но вряд ли хочет, чтобы я шла по его стопам – хотя в его случае никогда не знаешь точно, хочет он чего-нибудь или нет. Он все время тебя проверяет. Это, кстати, почти единственная причина, по которой я не очень люблю с ним общаться – от него идет такой сильный фон, что у моего внутреннего голоса сбиваются настройки, и я вполне реально перестаю понимать, куда мне двигаться дальше. И одновременно начинаю видеть очень четко, куда. Путано, но я почти уверена, что вы меня поняли – все дело в том, что я не очень хочу видеть направление своей медикаментозной эволюции. Если честно, я не вполне к этому готова.

Может, я стану большой писательницей, а? Никакого образования для этого не нужно. Или каким-нибудь гештальт-терапевтом. Не скажу, что для этого образование не нужно, просто у меня такое ощущение, что я сама уже могу вылечить кого угодно от чего угодно. Или по крайней мере так же убедительно имитировать бурную деятельность, как это делают мои врачи. Не то чтобы я кого-то из них обвиняла, естественно – но хоть бы одному из них хватило духу сказать: «Вы выбрасываете деньги на ветер. Лечить ничего не надо». Было бы так здорово первые минут десять. А потом родители сказали бы, что это шарлатан, и пошли бы искать менее принципиального человека. А Райдер опять сказал бы, что мне надо снимать квартиру, и желательно где-нибудь на другом континенте – иначе все мое нытье представляет собой жалкий мазохизм. На что я скажу ему, что пока он снимал квартиру на другом континенте, умер его отец. На что он ответит мне, что пока вся семья толпилась у постели, умерла его мать. И я, наверное, извинюсь. Райдер такого же мнения о жалости, как и я.

В любом случае, у меня теперь есть время подумать, потому что меня насильственно переселили к Марселле, и я теперь ее няня, кормящая мать и духовный наставник в одном лице. Ну, может, с кормящей матерью я погорячилась – ее биологическая матушка отбыла в турне, иначе она бы меня у себя в доме точно не перенесла. Ее прошлый визит свел на нет все мои жалкие педагогические потуги – после родительской недели Марселла снова заикается, а попытки заставить ее читать больше напоминают со стороны избиение младенца. Наша змея на костылях, заметив это, решила, что ей не хватает моего позитивного влияния, и велела удвоить мою преподавательскую нагрузку. Блин, и как она вообще заметила, что у меня что-то получалось? Как ее угораздило?

Я позвонила ей и попыталась объяснить, что я тут была совершенно ни при чем. Тем более что после нашего приезда из командировки я была виновата во всех смертных грехах, и никаких лавров Марии Монтессори не получала. Я сделала бы вид, что ничего не слышу, если бы Марселла не сообщила мне по телефону, что мне уже приготовили постель у нее дома и что ее матери не будет ближайшие месяца три, так что как только я соберу вещи, она меня ждет. Пора, в конце концов, было остановить это насилие над моей личностью.

– Я верю в вас, дорогая, – сообщила мне на это змея.

– А я в себя не верю, – сообщила ей на это я, – у меня два месяца заслуженного отдыха. Меня не приговаривали к общественно полезным работам. Тем более с умственно отсталыми.

– Ну откуда, откуда в вас, молодых, столько злобы?

– Злобы? Никакой тут злобы нет. И потом, тут нет никакого большого количества молодых. Только лично непосредственно я. И я отстаиваю свои гражданские права. И еще я терпеть не могу, когда обобщают.

Собственно, еще пока я это говорила, у меня в голове стал созревать лучший план в моей жизни. Быть дома мне все равно надоело, меня там все время воспитывают; а если я буду постоянно пинать Марселлу, может быть, ко времени экзамена из этого и будет какой-то толк – ничего более взаимовыгодного я пока не придумывала. А вопросы деликатности, как вы знаете, меня волнуют мало. Меня волнует, что эта идея не мне первой пришла в голову. Все равно у меня нет пока другой возможности поднять свой рейтинг в глазах змеищи. Хотя черт его знает, будет ли мне нужен этот рейтинг вообще.

п. Доктор, а я тут решила уйти из дома.

П. Похвально.

п. Вы серьезно, что ли? Я шучу. Я так, временно.

П. Тем более. Знаете, я думаю, сейчас нам с вами нужно серьезно поговорить.

п. К лянусь, это не я.

П. (пропуская мимо ушей) Думаю, мы должны прекратить сотрудничество.

п. Мммм. Так вот как это называлось. А что так вдруг?

П. По-моему, мы с вами сделали все, что смогли. Если хотите, я могу порекомендовать вам другого специалиста, кого-то из своих коллег.

п. ММММММ. Я правда это слышу? Вы правда думаете, что мы что-то сделали? Вы правда ищете повод сказать, что ничего не получается?

П. Нет, на самом деле я закрываю практику в этом городе и уезжаю к детям.

п. Слава тебе, господи, я не попала в филиал рая на земле. Доктор, я вас попрошу, можно? Если что, я по-прежнему хожу к вам. Ничего, конечно, не могу предложить вам взамен.

П. Слушайте. Почему бы вам просто не сказать вашим родителям, что вы больше не хотите посещать терапию?

п. Я несовершеннолетняя.

П. А если бы вам уже было восемнадцать, сказали бы?

п. Я вижу, к чему вы клоните. Не знаю. Давайте прекращать этот разговор, а не то я начну жалеть, что мы с вами расстаемся.

…

…

…

Эй, ребята, раз у меня нет доктора, я теперь могу ничего не писать!

Пока-пока. (Шутка)

Если, не дай бог, этот период моей жизни придется освещать в автобиографии, я напишу так:

Мне было семнадцать, я жила в музее, ела траву на завтрак, обед и ужин и спала в пещере.

Еще я рискую спиться на нервной почве, но это, я думаю, моим потомкам знать необязательно. Приятно разве что то, что море рядом.

…

Да, рядом море. Вы ничего не перепутали, я тоже ничего не перепутала. Марселлу возит в университет личный шофер, дорога занимает два с половиной часа, поэтому первые и вторые пары для нее как бы не существуют. Что до места, где мы отмечали ее день рождения – я приняла его за дом ошибочно. Это не дом. Упаси вас бог называть это «дом». Это, ммм, как же она сказала, «летняя гостевая квартира»? Интересно, а, например, специальная ноябрьская квартира у них есть? Наверное, нет, раз я сейчас еду не туда. По-моему, страшное упущение с их стороны.

Собственно, мне было предложено ехать машиной вместе с Марселлой, когда ее будут забирать с лекций, но я не люблю ни машины, ни понты. Поэтому я купила билет на автобус, трясущийся ровно четыре часа по всем кривым и выбитым дорогам, которые можно найти в радиусе трехсот километров. У меня с собой гора книг по психологии (мне нужны новые умные формулировки, которые я буду выдавать за слова своего прежнего врача) и зимнее пальто. Больше почти ничего нет, потому что ничего не поместилось. Понятия не имею, кстати, как ведет себя море в ноябре, а в декабре тем более. Что там вообще можно делать зимой, выковыривать чаек изо льда? Или песок из снега? Когда-то я уже ездила именно к этому морю, но то было лето, и ничего хорошего не получилось – по дороге меня просквозило, разболелось ухо, и я ныла всю поездку. Никто, конечно, не верил, что это просто ухо. И даже если бы это было ухо, оно бы болело исключительно вследствие психологических проблем. Интересно, каких. (Мне было восемь лет, и лень придумывать.)

Поскольку лишенные логики решения обычно приводят к лишенным логики последствиям, я оказалась в одном автобусе с членами секты «Царство Божье на земле». (Это не сарказм, а название секты. Я его не придумала. Оно на этих людях написано.)

Если у меня и есть в жизни слабости, то это страх перед большими количествами невменяемых. Поэтому я саботирую групповую терапию, если мне доводится на нее попасть, а мое лежание в психиатрической клинике ограничилось двумя неделями только потому, что родители поняли – насмотрелась. Чуть ли не единственный раз, когда они пошли на поводу не у своей целительной интуиции, а у жалости ко мне. Я честно старалась вести себя хорошо и пить таблетки, потому что опять туда не хотела. Теперь пытаюсь правдоподобно спать, чтобы меня оставили в покое, но эта толпа, состоящая наполовину из старушек, а наполовину из мужчин неопределенного возраста в рубашках и при галстуках, несет свет очень громко. Кажется, я старею – раньше надо было просто свистнуть бейджик у просветленного и повернуть бумажку вниз. А сейчас я так усердно сплю, что гарантировала себе крепатуру лицевых мышц.