Екатерина Рубинская – Псих (страница 10)

Вам, наверное, будет это странно слышать, но и мне бывает за себя неудобно – очень редко, но бывает. В большинстве случаев я знаю, что единственное, в чем могу себя обвинить – это в отсутствии контроля над психованными детками в моей голове. Нет, правда, они же не делают плохо никому, кроме меня – толку-то переживать. А вот когда из меня начинает вылетать неуместная правда, мне впоследствии всегда очень печально и хочется выйти из себя. В смысле бросить тело и уйти погулять. Поэтому я надеваю куртку и через заднюю дверь выхожу на улицу, где можно удобно сесть под окном Марселлы, в котором еще горит свет, и что-нибудь накорябать в тетради для успокоения совести.

Впервые я подумала, что было бы неплохо уметь выходить из себя, когда мне было десять лет и школьный психолог пришла к нам с дурацкими наивными тестами. Когда мы были в этом возрасте, нас постоянно тестировали – видимо, надеялись, что лет через пятнадцать по улицам будет бегать меньше маньяков. Вопросы были наивные не только для меня, но и для любого ребенка с интеллектом – можно было угадать, что надо хотеть стать балериной или пожарником, любить шоколадные конфеты и мыльные пузыри, и еще желательно маму с папой. Эта конкретная психологиня стала расспрашивать нас, много ли мы смотрим телевизор, нравятся ли нам комиксы и, в конечном итоге, – на кого из супергероев мы хотим быть похожими. Мы все хотели быть похожими на Брюса Уиллиса и безнаказанно лупить одноклассников, но это был плохой ответ, поэтому пришлось врать про умение летать, телепортацию и прочее. Идея была в том, что каждый рассказ имел один и тот же месседж: «я хочу делать мир лучше и помогать людям». Когда все окончательно стало похоже на встречу слезливых анонимных алкоголиков, я не выдержала и сказала, что мне сейчас очень понадобилось бы умение вылетать из собственного тела или, как вариант, перемотка времени. Я подробно рассказала психологине, которая десять раз поменялась в лице, как такие тесты проводятся в специализированных учреждениях и по каким признакам она должна была бы реально отбирать себе маньяков для похода к директору. Разумеется, до конца уроков я сидела у нее в кабинете, она держала меня за руку и проникновенно рассказывала мне о том, почему очень некрасиво так себя вести. Я сказала ей на это, что ей нечего нервничать за свой авторитет – все равно она молодая, и авторитета у нее никакого нет.

Из школы меня забирал Райдер. Психологиня долго и с упоением рассказывала ему, что именно он должен передать родителям относительно своей буйной сестры, он слушал, очаровательно склонив голову набок; а потом их беседа внезапно перешла на какой-то игриво-развлекательный уровень, который мне тогда, естественно, был малопонятен. Клянусь, я до этого оскорбляла людей только словесно и не со зла, но тут на меня напала такая ревность, что я со всей силы треснула Райдера рюкзаком по ноге (он как раз недавно в очередной раз свалился с мотоцикла) и побежала прочь. Я буквально не могла найти себе места часа два – сделала три круга около дома в одну сторону, четыре в другую; поскольку происходило что-то, чего я тогда не могла объяснить (а объяснить себе я могла все и всегда), меня рвало на части.

Насколько я помню, я даже в детстве не ревновала друг к другу родителей, Фрейд обошел меня стороной. Друзей я тоже ни к кому не ревновала, потому что у меня их не было. А вот Райдер был постоянно. И хотя девушки у него тоже были постоянно, меня это мало интересовало.

Видите ли, я знала, что если я совсем застряла с домашним заданием и мне грозят двойка и психотерапевт, Райдер выставит из комнаты мою маму, сядет рядом и будет меня охранять, пока я буду корябать цифирьки. Моя мама в нем души не чаяла. Так же, впрочем, как и школьные учительницы, продавщицы в магазинах, куда мы заходили после школы, кассирши в кино. А я охраняла его, пока он спал. Он иногда скрывался у нас, если что-то пакостил и не хотел возвращаться домой к отцу – в основном после каких-то ночных гулек.

– У него что, строгий п-п-папа? – спрашивает Марселла, которая почти наполовину свесилась из окна и уже пятнадцать минут дышит мне в ухо, думая, что я этого не замечаю.

– Нет, самый обыкновенный. Райдер сам у себя строгий. У него эти самые, моральные принципы.

– А супергерои тут при чем?

– Ни при чем. Не знаю. Я просто скучаю по своему доктору, понимаешь, он любит такие истории. Всякие стыдные гадости из детства.

– Ты же не отрывала хвосты к-к-кошкам, – с надеждой говорит Марселла, по-прежнему торча из окна. – Ты тут п-п-простудишься, я больше все равно не с-сержусь, поэтому заходи.

– Блин, – говорю я и вожу чашку с чаем туда-сюда по столу, – ну ничего же хорошего. Ни-че-го. Один сплошной фейл.

– Да ну нет, – задумчиво говорит Марселла.

– Ну а что хорошего, реально? Я поступила на первый курс и хотела по-человечески проучиться хотя бы семестр. Нет, я совершенно серьезно собиралась это сделать. Я думала, что напишу пару каких-нибудь статей, чтобы змея отстала – тоже совершенно серьезно. Я себя убедила, что наука – это очень интересно, но я терпеть свою тему не могу, потому что мне только и приходится, что повторять за кем-то другим. Доктор меня бросил. Так и быть, не будем считать это за фейл. Я бросила таблетки. Лучше не стало. Я вожусь с тобой уже четыре месяца и не заставила тебя прочитать ни одну книжку. Раз уж мы заговорили про Райдера… а, эту тему можно сразу же закрывать.

– Ты про родителей ничего не говоришь…

– Это потому что я с ними сейчас общаюсь по телефону. По телефону, как же, все очень милые. Меня еще ни разу не отругали, даже обидно как-то.

– Ну тогда плохого не так уж и много.

Я возмущенно рычу и роняю голову на стол. У меня уже нет никаких сил.

– Слушай, – говорю я, – ну вот если судить по книжкам о парнях, которые оказываются в такой же ситуации, как мы с тобой… Там одно сплошное личное становление, преодоление трудностей, бла-бла – почему я ни одного романа воспитания про женщину не помню? Почему девушкам после переходного возраста либо замуж, либо в дурдом, либо во второстепенные персонажи?

– Еще можно покончить с собой, – мечтательно говорит Марселла, как будто это лучший из возможных вариантов. – Как Сильвия.

– Забудь про Сильвию, тебе до нее еще два года жить.

– А ты забудь про университет. Тебе до него еще полтора месяца.

– Эй, – в ужасе говорю я, – кто разрешил пользоваться моими аргументами? Так нечестно. Это плагиат.

– А учиться нам вообще еще три года. Тебе вообще четыре.

– Марс, – говорю я, – ты уверена, что мы через три года будем лучше знать, чего мы хотим? Мне когда было восемь лет, я очень хотела, чтобы мне уже скорее было пятнадцать. Я реально верила, что уж в пятнадцать-то лет я точно буду что-то знать о жизни. Нет, вот вроде логично, да? Не может же то же самое продолжаться целых семь лет, за это черт-те сколько всего должно произойти…

Я вздыхаю.

– И да, произошло много всего, но когда мне исполнилось шестнадцать, я как будто с разбега налетела на фонарный столб – я там же, все вокруг те же, вс¸ вокруг то же, и я могу бесконечно продолжать надеяться на следующие семь лет и продолжать проживать их неизвестно как.

– У меня все то же самое, – говорит Марселла. – Но я об этом не думаю.

– А о чем думаешь?

– Ни о чем. Я смотрю кино. Я знаю, что оно поднимает н-настроение, поэтому как только мне грустно, я что-нибудь смотрю.

– Если бы ты так книжки читала, – говорю я уныло, – было бы одной проблемой меньше…

– Все равно они ничего нам не сделают, – сонно отвечает Марселла, рассматривая дно своей чашки, – все равно мы их победим.

Я смотрю на часы и отмечаю, что уже почти час ночи.

– Ладно, завтра что-нибудь придумаем. Сядем с утра и будем думать.

– Только не завтра, а уже сегодня, – раздается в ответ.

– Вот зануда, – говорю я.

Как безошибочно определить, что у вас имеется срочное или неприятное дело, требующее умственных усилий и постоянной подготовки:

1) Вы уже третий час выбираете обои на рабочий стол.

2) Вы лихорадочно ищете еще место, в котором можно навести порядок.

3) Вы ловите себя на мысли о том, что неплохо было бы поставить себе какой-нибудь многозначительный статус со словом «депрессия».

4) Ближайший час вы вслепую тыкаете в плейлист, надеясь на знак свыше.

5) Вы забываете о чем-то бессмысленном, что хотели сделать пять минут назад, и переключаетесь на что-то еще более бессмысленное.

6) Иногда вы для вида открываете вордовские документы или Википедию, намекая себе, что вы уже почти что заняты решением проблемы.

7) Вы ложитесь спать с чувством глубокого отвращения к себе.

Писать сейчас нечего. У нас медленно идут дела, хотя мы каждое утро добросовестно разбегаемся и шарахаемся головами о список литературы (так уже пять дней). То, что я сейчас сочиняю, даже играми назвать нельзя – настолько это бездарно. То, что я регулярно обращаюсь к вам, дорогие читатели, еще совсем не значит, что вы есть. С одной стороны, не выбросишь же за один день привычку писать дневник так, чтобы доктору не было скучно читать. А с другой стороны, ребята, у меня такая паранойя, что поверьте – вас нет. Если вы это где-нибудь нашли и читаете, значит, я гарантированно уже стою с лопатой у вас за спиной. Бу!