Екатерина Рубинская – Псих (страница 12)

6. Да, собственно, тогда я, увидев разгром у себя в комнате, развернулась на 180 градусов и поехала покупать билеты на какой-нибудь междугородный автобус. Все, что можно было опубликовать, было в рюкзаке, а рюкзак всегда был при мне. Родители могли успокоить себя разве что тем, что генеральная уборка никогда не бывает лишней.

7. И тогда же из автобуса меня выдернул Райдер, который перед этим бил морду журналисту, подкатившему к нему с вопросом о бедной девочке, увечной, но талантливой. (Хотя я бы на его месте дослушала вопрос до конца.)

8. А, и тогда же я полюбила журналистов и, как видите, не упускаю ни одной возможности с ними пообщаться.

9. Завершая обзор: с той поры я официально псих.

Если до этого я просто была девочкой с проблемами социальной адаптации, то теперь иначе как ненормальной меня не называли. Это же ненормально – не хотеть, чтобы о тебе писали в газетах и чтобы в твоих вещах рылись без спроса. А верить в существование личного пространства и собственных планов на жизнь (пускай даже тринадцатилетних, идиотских, но не имеющих отношения к сомнительной славе первого стихоплета Специальной Олимпиады), как бы это вам сказать, нерационально. В эпоху, когда собственное избиение модно выкладывать в Интернет, чего уж тут стесняться статьи в газете, которую читают только ее издатели, пенсионерки или люди в метро.

– Тебе еще чаю налить? – спрашивает Марселла, отвлекая меня от созерцания стены напротив.

– Да не могу я уже его пить, спасибо. Слушай, съезжу-ка я завтра в университет вместе с тобой, надоело тут сидеть по утрам.

– Выгонят же.

– Меня? – говорю я кисло. – Кто, например? Мне запрещено появляться на парах, но никто не говорил, что я не могу приехать на консультацию к змеище, например.

– А телефон?

– Слушай, не превращайся в мой внутренний голос, у меня их хватает без тебя. Может, я дура и до этого не додумалась. Если тебя это беспокоит, я могу изменить внешность до неузнаваемости и притвориться студенткой по обмену.

– Здорово, – говорит Марселла с энтузиазмом. – Я хочу на это посмотреть.

– Вот, опять, – говорю я, – как какую-нибудь гадость затевать, так она сразу не заикается!

Я, само собой, покривила душой насчет того, что меня пустят в университет без проблем – охрана меня знает прекрасно и с удовольствием даст пинок под зад, особенно когда есть официальное предписание. Что-что, а это переодевание было уже от крайней степени скуки. Честно говоря, даже планы моих родителей не особо возбуждали во мне интерес к жизни, хотя раньше я бы плевалась огнем неделю, как минимум. Скорее всего, я ждала чего-то в этом роде – ну не могло же все идти по одной траектории, а тем более так неправдоподобно нормально. И возможность моего отъезда, и расставание с врачом, и то, что я уже почти пришла в себя без таблеток. Вот только писать я давно не пробовала, не хочу расстраиваться.

В любом случае, мне надо точно знать, какие у меня отходные пути. Учитывая то, что мое желание находиться здесь теперь почти равняется нулю, для чистоты эксперимента нужно найти хоть что-то, что меня держит. В конце концов, мне уже не тринадцать лет, и брать билет на первый попавшийся автобус как-то… а знаете, это по-прежнему хорошая идея.

Пока мы едем в университет, дрожа от холода, мысли меня одолевают совсем нехорошие. Дело не в том, что у меня проснулась внезапная социопатия и я боюсь показываться на факультете, и даже не в родителях. Я сейчас одета в свитер Марселлиной матери, на голове у меня шарф вместо шапки – выгляжу, наверное, как идиотка, но, по крайней мере, как другая идиотка, не я. На вопрос, почему я раньше так не делала, отвечаю другим вопросом: вам не кажется, что это слишком просто? Столько времени провести, как бы это сказать, с открытым забралом, позволить приклеить столько ярлыков к своему собственному лицу, чтобы теперь строить из себя мистера Икс? Смешно, да. Я не люблю упрощать себе задачу, тем более что в моем случае любая задача – сложная, и на упрощение реагирует плохо.

– С-слушай, а почему ты раньше так не делала?

Я подпрыгиваю на сиденье.

– Прекратите озвучивать мои мысли. Вообще, тебе и Райдеру нужно ходить парой – он мне каждые полгода предлагает переехать.

– К нему, что ли? – любопытствует Марселла.

– Дело не в этом, – говорю я, – дело в самой вашей идее о том, что мне обязательно надо куда-нибудь убежать, чтобы у меня все стало хорошо. Ага. Как будто в точке назначения мне выдадут новую голову. Только что с конвейера. С новыми винтиками, смазанную маслом, блестящую такую. Кстати, почему вы вообще решили, что меня что-то не устраивает?

– Ну т-т-ты же никогда не говоришь ничего на эту т-тему. Н-надо же мне было что-то решить.

– Тогда ладно, не буду обобщать.

Наверное, надо сказать Марселле что-нибудь вроде того, чтобы она за меня не беспокоилась. Все-таки люди, беспокоящиеся за меня, редкость, а недостаток моего состояния еще и в том, что я плохо различаю, когда беспокоятся, а когда надоедают. Поэтому пока я вспоминаю, какую мою печальную и дурацкую мысль прервал вопрос Марселлы, вы можете приблизительно подсчитать, сколько людей с учетом моего возраста я уже успела от себя отпихнуть, если сейчас окончательно не отпихнувшихся осталось примерно двое.

Так, о чем это я? Я года два уже, наверное, хотела посмотреть свои старые дневники – те, что были у Райдера. Пока шла терапия, мне всегда казалось, что там есть какие-то ответы. Как в кино. Прочитаю и смирюсь с тем, что происходит. Впрочем, я когда-то уже говорила вам, что ничего подобного после прочтения одной из моих старых тетрадей не случилось – я прохохотала полчаса, но ничего более приятного, к сожалению, не последовало. Я бессмысленно смотрю в окно машины и думаю, что даже не хочу их видеть, наверное, эти тетради. Отдавая их Райдеру, я знала – на вопрос о том, где они находятся, мне будет нечего отвечать, потому что если Райдер не здесь, то где он, непонятно. Может, и хорошо, что я уже столько времени не читаю этот бред.

Вы бы видели вообще, как я его писала. Я одевалась сегодня за открытой дверцей шкафа и вспомнила, что когда-то это было единственное безопасное место у меня дома. Дверь же нельзя закрывать, вы помните. Если очень плохо, внезапно слезы напали или что-то в этом роде – открываешь дверцу шкафа и ревешь себе за ней, а когда твое безжизненное тело начинают искать, хоп-ля, всего лишь наводила порядок на полке, что-то случилось? Знаете, я иногда часами не могла оттуда выбраться, у меня даже не было сил дотянуться до ноутбука, чтобы вывалить куда-нибудь свое горе.

Ладно, боюсь, сейчас нет никакого смысла об этом думать – если я явлюсь на факультет вся в соплях, меня неминуемо раскроют. Как считает мой критик, я единственная в мире не умею держать себя в руках, и все вокруг об этом знают.

Топчусь возле кафедры, за окном очередная стройка. У Марселлы сейчас ведет приснопамятная мадмазель с разбитым телефоном – я только сейчас решила, что на пару к ней можно было бы и завалиться, но после звонка прошло уже минут двадцать, и все это время я медитирую, глядя на подъемный кран.

Вот чего я на самом деле хочу – это не уехать просто так, непонятно куда, как это делает Райдер и предлагает сделать мне. Я хочу первый день в каком-нибудь другом университете. Крутой, настоящий первый день, когда еще не знаешь никого в лицо и никто не знает тебя, когда еще понятия не имеешь, чего ждать от преподавателей (и даже если кто-то окажется врединой или придурком, ты еще пока не знаешь этого и совершенно от этого не зависишь). К тому времени, когда наступит этот замечательный первый день, было бы отлично уже хоть что-то понимать, а не надеяться, что все покатится само по себе, как только зайдешь в аудиторию.

В первый день здесь я пришла прямо из больницы (на своих двоих, потому что с транспортом были проблемы), чуть не упала в обморок на посвящении в студенты (оно ни чуточки не было трогательным, просто продолжалось три с половиной часа), а потом нам раздали студенческие и отпустили по домам. На второй, третий и четвертый день мы приходили только для того, чтобы нас отпустили, потому что на факультете шел ремонт.

Пока я стояла разглядывала голубей за окном, мне в голову неожиданно пришли две замечательные идеи, одна из которых делала необязательным приезд Райдера, другая – мое присутствие дома у Марселлы. Короче говоря, идеи были не только замечательные, но и бессмысленные.

А потом меня внезапно схватили за руку и стали тащить в распахнутую дверь кафедры, крича что-то вроде «обожемойвотионакакнамповезло». Я узнала змеищин голос, равно как и ее змеиную (!) хватку, только не могла понять, по-прежнему ли я иностранная студентка по обмену или же можно бесстрашно начинать материться. Драка была бы определенно эффектна, но, к сожалению, неэффективна – змеища весит, как минимум, вдвое больше меня. Я, конечно, за равенство, братство и так далее, и против полных людей ничего не имею – а теперь даже стала им завидовать. Вот так просто берешь нужного человека и уносишь к себе в берлогу. Помогиииите.

Жаль, правда, что мне так быстро стало все понятно – на кафедре расположилась заплаканная Марселла два-ноль.

– Слушайте, – говорю я, – я не собираюсь бесплатно делать то, за что сама платила кучу денег. А ты, детка, признай, что тебе просто лень учиться.