Екатерина Рубинская – Псих (страница 19)

– Она меня выгонит, ей-богу, выгонит при всех, – повторяет Марселла, которая уже третий час не знает, с чего ей начать собирать вещи.

– Вот вечно все приходится делать за тебя, – говорю я, кидая в сумку то, что мне кажется ценным в недельной поездке на другой конец вселенной.

– Все равно, – говорит Марселла. – И потом, этот ее новый муж.

– Если верить Интернету, он юный, – сообщает Райдер из-за компьютера. – Можешь спросить, какие у него любимые мультики. И потом, вот приедешь ты сейчас, такая молодая и свежая, практически лысая, и отобьешь его к чертовой бабушке.

Марселла рычит в ответ, хотя по ней видно, что и эта мысль приходила ей в голову.

– Это будет самая трагическая любовная история в мире, – говорю я. – Стеснительная лысая зайка отбивает молодого человека у могущественной матери.

– А язвительные з-з-з-завистники наблюдают.

– С попкорном, – соглашаюсь я.

– И аплодируют, – добавляет Райдер.

Я немножко слоняюсь по дому, нахожу время разобрать сумку, которая благополучно простояла неделю. «Говори, говори, говори» – внутренний голос не затыкается последние несколько часов. Откуда он взялся, кстати? Я знаю, дорогой, ты прав. Я не люблю советоваться, не люблю делиться, я люблю молчать. Когда я молчу, мне кажется, что проблема пропала. Вместо этого она просто капсулируется, что ли, и капсула падает куда-то внутрь меня. Мне кажется, что у меня там целая полочка для таких капсул – может, поэтому у меня иногда бывает чувство, что внутри осталось очень мало места.

*пятиминутка бреда окончена*

Мне не то чтобы некомфортно, что мы на целую неделю остаемся с Райдером одни. Вот, кстати, тоже странно – можно сказать «мы остаемся одни», а можно сказать «мы остаемся вместе».

Наверное, это все возможно только где-то в другой жизни. Чтобы я нашла себе занятие по душе, делала все настолько классно, насколько бы смогла. Чтобы Райдер по возможности был рядом. Ну и Марс, чего уж там. Я зародыш писателя, личинка недоучительницы. Недолеченная психбольная. Кому такое нужно, спрашивается. Я никогда никому не была по-настоящему нужна. И никто, естественно, никогда мне по-настоящему не принадлежал.

Я не знаю, почему я так зациклена на этой идее – просто правда же, никогда нельзя быть уверенной, что кто-то действительно хочет быть с тобой, что его не заставили путем обмана, запугивания и шантажа. А даже если хочет? Может ведь перехотеть. Было бы круто, если бы здесь, а не в другой фантастической вселенной, можно было просто верить, что сейчас вы рядом, и вам здорово вместе, и даже если это когда-нибудь кончится, это будет когда-нибудь.

Блин, ну вот кто так делает. Когда Райдера не было, ты складывала в голове печальные песенки о том, как было бы здорово, если бы он здесь был. Когда он здесь, ты думаешь о том, сколькими способами можно будет прикончить ту, с которой он тебе обязательно изменит. Да, он обязательно тебе изменит, хотя между вами еще даже ничего не было. Поэтому ты предпочитаешь сидеть и бояться сделать шаг навстречу – лучше пусть изменит сразу, а?

Например, вы пойдете вместе в магазин, и он будет расплачиваться, а ты спросишь у них с кассиршей, давно ли это у них, потому что догадалась ты уже давно. В кино ты будешь думать, не нравится ли ему соседка по другую руку от него. В метро ты будешь представлять тебе, что он внезапно выйдет из вагона и через пару лет напишет тебе письмо, или вообще ничего не напишет. Или нет, вот сейчас он выйдет из ванной и скажет, что он женат и у него трое детей. И это только те, о ком он знает.

Невыносимая штука эти ваши отношения.

Я вешаю этот пост (легче не стало, но я и не надеялась) и иду читать очередную умную книжку. Мне нужно где-нибудь взять ответ, прямо как в «Трассе 60». Я каждый раз надеюсь, что в комментах кто-нибудь напишет, что мне делать, на что мне надеяться (кто-нибудь по фамилии Кант?) – или что, как минимум, я ознакомлюсь с новой прогрессивной теорией, которая позволяет ненадолго себя одурачить.

Все. Я вернулась на круги своя. Завтра я перееду домой, а послезавтра запишусь на прием к новому врачу.

Книжка рассказывает о стыде. О том, что с помощью стыда нельзя воспитывать и уж точно нельзя менять в лучшую сторону ничье поведение, разве что только в худшую. Пару лет назад все это было бы как бальзам на душу, но сейчас я вообще ничего не могу почувствовать. Это отвратительно, когда единственный твой ответ на что бы то ни было – «я знаю».

Я захожу в блог, сонно соображаю и понимаю, что, видимо, обновилась раньше, чем пост загрузится, и ничего не опубликовалось. Вешаю еще раз и иду делать себе чай. Когда прихожу, поста снова нет.

– Да что такое, – сердито говорю я ноутбуку. Ноутбук, слава богу, ничего не говорит. Я решаю проверить, не слишком ли длинный текст (не слишком), и снова зафутболиваю его в блог – мне уже элементарно интересно, чем это кончится. Если вдруг кто-нибудь взломал и развлекается, надо поймать и убить. Я внезапно очень хочу выпить успокоительное, потому что представляю, как кто-нибудь остроумный решил порыться в моем не то чтобы грязном, но оригинального вида белье. Брррр. Убить.

Текст висит минуту и исчезает. Еще через минуту он появляется, но я, мягко говоря, его не узнаю.

Я написала четыре версии этого поста. Каждая из них длиной приблизительно в километр и состоит из развернутого плана, введения, основной части и заключения, в которых я подробно излагаю, почему не могу оторвать свою прелестную задницу от компьютерного кресла и ближайшую неделю провести в комнате Райдера (по коридору прямо и направо). Список литературы на эту тему могу выслать желающим, но предварительно я все-таки проследую по коридору прямо и направо, чтобы удостовериться, что у Райдера нет жены, детей, любовниц, кассирш, стюардесс, похотливых соседок и бывших одноклассниц с претензиями. Как и сил все это терпеть.

Надеюсь, я выразилась понятно.

По-моему, успешные девушки в кино только и делают, что убиваются в тренажерном зале. Это, по мнению режиссера, должно символизировать, как упорно они стараются первыми добежать туда, куда добежать в принципе невозможно. Если, конечно, пункт назначения – не сердечный приступ. Я убиваюсь в местном тренажерном зале только потому, что мне нравится потом прийти в комнату в бессознательном состоянии, залезть в душ и рухнуть на кровать. Я не могу заснуть сразу, но какое-то время у меня очень пустая голова, и я чувствую себя здесь и сейчас. Серьезно, все так болит, что думать о той ерунде, о которой я обычно думаю, не получается.

Еще, конечно, если я брошу ходить, у меня опять начнет болеть спина. Я в жизни не сидела на одном неудобном стуле по шесть часов подряд.

Я так долго не писала просто потому, что не хотелось. Может быть, и нужно было, но у меня на это просто не было времени. Много всего нужно было решать с переездом, много бегать. Я приехала рано утром и сразу с поезда – на пары, не было даже времени отдышаться. Поэтому, как видите, я очнулась только в середине октября. Сейчас, кажется, этот ритм жизни более или менее стал родным, и я понемногу вспоминаю, чем еще можно заниматься, кроме зубрежки и тренировок.

Я не писала, чтобы не чувствовать себя больной, вот что. Слишком напоминает о том, как мне (предположительно) было плохо. Я не могу сказать со стопроцентной уверенностью, что сейчас мне хорошо, просто теперь это неважно. Может быть, в этом и заключалось выздоровление. Или я просто переросла, не знаю. Перед тем, как писать это, я честно открыла свои старые записи и обалдела от их количества. По всей видимости, я была какая-то дерганая и очень несчастная. Сейчас все настолько иначе, что я себя там просто не узнаю. По крайней мере, теперь мне… нет, я не могу сказать, что мне спокойнее, просто я тверже стою на ногах и меньше думаю о том, что будет завтра. Как и о том, что было вчера.

Вчера, между тем, мне написали, что змея умерла. Я не поехала бы к ней на похороны, даже если бы захотела – не успею вернуться до конца выходных, да и деньги на билеты выкраивать особо не из чего. Марселла пишет, что последние полтора месяца она только и делала, что сокрушалась по поводу моего отъезда и повторяла, какая я образованная и талантливая. Да, она свела меня с Марселлой, но попутно лечила мою предполагаемую звездную болезнь и ничегошеньки не сделала, когда меня выгнали. И, видимо, она даже не знала, что это было нехорошо.

И да, пожалуй, я могу еще раз десять повторить себе, что если бы не она, может быть, я бы тут сейчас не сидела. У меня бы не было своей комнаты, новых вкусно пахнущих книжек и окна, из которого я вижу старинное здание своего факультета. Но это один из тех вопросов, которые мой мозг не умеет решать однозначно и тяжело переваливается с полушария на полушарие. Так можно бесконечно оправдывать одно другим, и никто никогда не будет виноват, потому что в конце концов все было хорошо.

Написала бы что-нибудь пафосное на тему «я не умею прощать», но это как-то даже некрасиво. Я просто предпочла бы, чтобы змея не обращалась со мной так, как она это делала. И чтобы после всего этого она вообще обо мне не говорила, потому что я не люблю, когда обо мне врут. Исправить это уже нельзя. Вот и вся проблема.