Екатерина Ру – Ожидание (страница 47)
Почему-то Саше думалось, что предыдущий жилец ушел из квартиры не в новый дом. Не в гостиницу, не к другу, не к любимому человеку. И не на вокзал, чтобы отправиться за новой жизнью в другой город. Саша будто чувствовала какой-то глубокой, самой непостижимой, самой незащищенно-нежной областью сердца, что он ушел гораздо дальше и в то же время совсем недалеко: на железнодорожные рельсы, тянущиеся под окном. Вышел на рассвете из дома, встал на шпалы и замер в ожидании шумящего вдалеке состава.
От этих мыслей бежевые стены темнели, сдвигались, все теснее обступали Сашу. В квартире становилось все удушливее, все нестерпимее. Зарождалась какая-то непоправимая сумрачная тишина – глухая и давящая. Саша изо всех сил гнала от себя бесполезно-мрачные, ни на чем не основанные догадки сердца. Старалась представить, как предыдущему жильцу внезапно пришло заветное предложение о работе мечты в другой стране. Как он в тот же вечер собрал чемодан, написал хозяйке квартиры и, молниеносно наполняясь пьянящей нетерпеливой радостью, спустился на улицу – ждать такси. Каждый день, смотря в мутноватое от пыли окно, Саша отправляла безымянного, расплывчато-незнакомого жильца за границу. Но он по-прежнему стоял на рельсах – неподвижно, отрешенно, глядя вдаль. В зыбкую рассветную даль.
По ночам Саша просыпалась от гремящего товарного поезда. Не бесконечно длинного, по-тушински тяжеловесного, лениво волочащего грузное составное тело, а быстрого, легкого, уверенного. Проносящегося мимо за несколько оглушительных хлестких секунд. Иногда вместе с грохотом вагонов раздавался поездной гудок. Острый и щекотный, он словно летел прямо под ребра и пролетал насквозь. Не открывая глаз, Саша представляла, что уносится куда-то вместе со стремительным составом. Что лежит на крыше вагона и мчится сквозь растрепанную ветреную ночь. Почти одновременно внутри дергалось болезненно-горькое удивление самой себе: ведь она уже в Анимии, в Эдеме своего детства. Куда же ей уезжать? Зачем продолжать путь? И тем не менее как будто смутно хотелось ехать куда-то дальше. Или куда-то, где она уже была?.. Приподнимаясь на локтях и видя за окном темную неподвижность, замерший зрачок ночного неба, Саша невольно вздыхала. Чувствовала, как в груди все сжимается. Как затем перекатывается жгучая волна неясной подспудной тревоги. Какой-то странной неуспокоенности, бесприютности. Саша снова ложилась, закрывала глаза, прижимала колени к животу. И принималась ждать следующего поезда. Следующей возможности «уехать».
Но потом наступало утро, через окно начинала мягко струиться бархатистая синь. Под тяжестью прошедшей ночи Саша лежала на разложенном икеевском диване, словно полумертвая стрекоза, придавленная к подоконнику. Думала, что все ночные поезда унеслись в невидимые, неведомые пространства, а она – вместе с комнатой – осталась на месте. Глядя, как по потолку ползет стебель утреннего света, как невесомо блестит в углу паутина, Саша с тоской представляла, что ей никогда не удастся отсюда уехать. Что эта квартира с бежевыми стенами и плиткой под ламинат станет для нее однокомнатным глухим тупиком.
Сны у Саши стали дурными и навязчивыми. Несколько раз ей снилось, что она сидит на вокзальной площади возле фонтанного павлина и вдруг к ней подбегает Виталик. У Виталика странное, перекошенное от ненависти лицо. Взгляд сочится каким-то диким исступлением. Он будто смотрит на Сашу с территории кроваво-красного кипящего отчаяния – абсолютного, ничем не разбавленного.
– Что ты натворила?! Как ты могла убить собственного ребенка? Нашего ребенка?
Саша вздрагивает и непонимающе качает головой.
– Я не убивала… я никого не убивала.
– Не убивала?! – Виталик кричит и яростно трясет ее за плечи. – У тебя амнезия? Перед тем как свалить, ты зашла к Леве в комнату и задушила его сложенным одеялом. Тем самым, которое подарила твоя Соня: синеньким, с вышитыми грибами и пчелами. Типа не помнишь ничего? Будешь отрицать? Убийца! Мать-убийца!
– Я не помню… – шепчет Саша, чувствуя, как ужас обвивает ее щупальцами, впрыскивает внутрь синеватую ледяную мглу.
– Врешь! Все ты помнишь! Я уверен, что ты прекрасно отдавала себе отчет в том, что делаешь!
Саше кажется, что Виталик вот-вот рассыплется от ненависти, словно песчаная фигура на ветру.
– Я просто попрощалась с ним, и все… Я не…
– Просто попрощалась! И просто задушила! Просто лишила жизни ни в чем не повинного ребенка. Моего сына! Тебя ищет полиция. Ты, наверное, думала, что сможешь здесь скрыться от правосудия, в этом городишке? Что смотаешься за границу и будешь жить припеваючи? Не выйдет! Я нашел тебя, и я тебя сдам! Ты сядешь – на всю оставшуюся жизнь! Сгниешь в тюрьме!
Просыпаясь, Саша и правда чувствовала себя в тюрьме, в душной и затхлой темнице, из которой отчаянно хотелось выбраться.
Это смутное чувство тревожной неприкаянности порой настигало ее и во время рабочего дня. Даже посреди суеты, нескончаемых подносов с пивом и бесцеремонных окриков Саша иногда внезапно замирала, ощущая невнятное глубинное беспокойство. В эти секунды все вокруг как будто останавливалось вместе с ней. Пестрая карусель клиентов растекалась, плавилась, теряла свою плотность. Густые барные звуки замолкали, и слышны были лишь взволнованные крики чаек, которые словно взывали к Саше, напоминали о чем-то таком, о чем думать совсем не хотелось.
Затем тревога улетучивалась – так же внезапно, как и появлялась. Повседневные нестрашные звуки снова налетали со всех сторон, захлестывали, погружали в себя. Возобновлялся привычный круговорот: нефильтрованное светлое, дайкири, пина колада, липкие пустые бокалы, кусочки ананасовой кожуры.
А однажды эта неотчетливая беспокойная тоска сгустилась до осязаемости.
Когда Саша в тот вечер шла после работы к автобусной остановке, начался сильный дождь. Сначала небо вдалеке над морем разрывалось по белым швам – слепящими бесшумными молниями. Затем оно как будто треснуло и резко обрушилось всей свой водяной тяжестью. Дождь остервенело шелестел, вздувался пузырями на лужах, блестящих в лимонном свете фонарей. И весь город, казалось, превратился в воду и стал безразличен к своим обитателям, как безразлична река к плывущим по ней щепкам и соломинкам.
Зонта у Саши не было, и она просто решила не противиться небесному выплеску. Раствориться в ливне и постараться не замечать намокшей одежды, хлюпающих кед, нескончаемых ударов ледяных струй. Однако плотный дождевой поток все же немного замедлил ее ход, и на автобус она опоздала. Следующего – последнего – нужно было ждать почти полчаса, и Саша, ощутив расползшийся по телу озноб, отправилась греться и сохнуть в полуподвальное кафе возле остановки.
Когда она пила обжигающе-горячий имбирный чай – в переполненном зале, среди пестрых плащей, дождевиков и груды поникших зонтиков, – в кафе зашел старичок. Совсем седой, сухопарый, с туманно-темными, будто мутноватыми глазами. Он остановился у самого порога, задумчиво замер. С его зонта поспешно стекали капли, шустрыми слепыми муравьями сбегали на истоптанный и мокрый пол. Старичок медленно оглядел помещение, и его темный взор задержался на Саше.
Он смотрел на нее долго, пристально, словно изучающе. Словно пытаясь намертво впечатать в память каждую ее черту. От этого мутного и в то же время сверлящего взгляда Саше показалось, будто совсем рядом с животом проплыло ледяное лезвие, щекотно касаясь кожи.
Старичок постоял на пороге кафе около минуты, затем резко повернулся и вышел обратно, под хлесткий неиссякаемый дождь. А растерянная, охваченная холодным животным ужасом Саша продолжала сидеть за барной стойкой. Незряче смотреть в пространство, в немой телевизор, плюющийся фиолетово-синим светом гандбольного матча; безотчетно сжимать чашку с недопитым чаем – стремительно остывающим. Завязнув в этой бессильной оторопи, Саша едва не пропустила момент, когда пора было возвращаться на остановку. Но взгляд, случайно наплыв на круглые настенные часы возле телевизора, вынырнул из задумчивой слепоты. Саша вздрогнула, встала и поспешно вышла из кафе.
На улице все окончательно налилось ровной водянистой серостью, лишенной живых оттенков. Даже городские огни как будто впитали в себя эту омертвелую бесцветность, повторившись в бесформенных лужах, раздробившись на бесконечные сизые осколки. Все стало одинаково мерклым.
В маслянистой луже у самой остановки лежала вырванная из какой-то книги страница. Бумага намокла и вздулась волдырями – словно обожженная кожа. Саша скользнула по странице взглядом и тут же вновь почувствовала смутный ужас. Холод невидимого лезвия, плывущего вдоль тела. На странице был изображен маленький мальчик со сложенными в мольбе руками. Рядом с иллюстрацией, слегка расплываясь, крупно чернел текст на