Екатерина Ру – Ожидание (страница 49)
И тут в кармане коротко провибрировал телефон.
На электронную почту пришло письмо от Frux-Travel. Саше «с большим удовольствием» сообщали, что совсем скоро появится подходящая для нее вакансия. Одна из сотрудниц собирается в ближайшее время уйти в декретный отпуск, в связи с чем должно освободиться место встречающего гида. И в следующий четверг в одиннадцать тридцать Саше предлагалось подойти в офис «для выполнения формальностей». Для обсуждения условий и, возможно, подписания контракта.
Прочитав письмо три раза, Саша выключила экран. Взгляд снова безжизненно скользнул вниз, на пыльную босоножку, на поцарапанную щиколотку. А затем провалился еще ниже – на скомканный фантик в подсохшей лужице колы. Внутри по-прежнему тяжело звенела усталая гулкая пустота, бесконечно распадающаяся на части. На множество маленьких гулких пустот. И между ними сквозило разве что легкое удивление – от того, что ей так внезапно и так просто предложили нечто
Саше было странно, что она совсем не чувствует радости. Как будто ее
Но нет, такого не могло быть. Иначе все сразу стало бы абсурдным, совершенно несуразным. Все жизненные смыслы скатались бы в бесформенный ком. Не ради такого исхода Саша жила последние три месяца. Последние двадцать семь лет. С того далекого сентябрьского дня, когда Оля Савицкая принесла в класс
Саша подумала, что радость вот-вот должна возникнуть среди внутренних пустот. Должна политься бурным потоком откуда-то из полутемной бездны душевного нутра. Из глубины терпеливого многолетнего ожидания. Да, Саша просто утомилась, ей жарко, душно, тяжело дышать, но это сейчас пройдет. Вот-вот она ощутит прилив воздуха, и крепкая узловатая веревка, туго стягивающая легкие, начнет развязываться. Совсем скоро радость вырвется из полутьмы, свободно польется в сердце. И непременно затопит все сомнения.
Но радость так и не полилась. Безразличные секунды продолжали прошивать время – маленькими удушливыми стежками. Складываться в ровные строчки нескончаемой усталости. Возможно, радость
Потому что, подняв глаза, Саша увидела приближающуюся к ней Соню.
15. Небольная
Соня шла немного тяжелой, как будто чуть шаркающей походкой. Ее лицо словно размывалось в луче подтаявшего вечернего солнца. Одета она была на удивление тускло, без привычной грубой пестроты и кричащей цветистости: в серые джинсы и черную рубашку с коротким рукавом. Темные волосы – с неожиданной серебристой проседью – гладко и скучно лежали в низком хвосте.
По мере ее приближения Саша все сильнее чувствовала какой-то клейкий алый жар. Во рту пересохло, сердце колотилось где-то рядом с горлом, отчаянно дергалось, точно иступленная птица, лишенная воли. Воздух стал нестерпимо горячим и липким.
Соня подошла совсем близко и как будто в нерешительности остановилась возле скамейки. Несколько долгих секунд Саша молча смотрела на нее снизу вверх. С беспомощным изумлением разглядывала ее одутловатое, почти не накрашенное лицо, по-старушечьи набрякшие веки, потрескавшиеся сухие губы с опущенными уголками. От Сони исходил чуть заметный запах пота, смешанный с цветочными духами. И в густом парфюмном жасмине чудилось неумолимое предощущение холода, увядания, осенней наготы.
– Знаешь, Есипова, ты все-таки больная на всю голову, – наконец сказала Соня и села рядом, отодвинув к краю оставленную кем-то бутылку из-под колы. – Мне вот только одно неясно. У тебя крыша поехала в какой-то определенный момент, или ты всегда такой была, а я просто раньше не замечала?
Саша горько усмехнулась, покачала головой.
– Я не больная, Сонь. Просто ты не понимаешь…
– Ну да. Похоже, чего-то я действительно не понимаю в этой жизни. И никогда не пойму.
Наступило неподъемное растерянное молчание. Оно будто рухнуло откуда-то сверху, придавило монолитной тяжестью, и последние, уже почти иллюзорные опоры многолетней дружбы пошатнулись и разъехались. Эта затяжная мучительная пауза словно окончательно разделила двух университетских подруг, сидящих рядом – на липкой скамейке чужого для обеих города. Пространство между ними пошло трещинами, расползаясь по двум отдельным, запертым в разных одиночествах жизням, которые уже невозможно было склеить даже в теплое поверхностное приятельство.
Соня провела пальцами по мышино-серым корням волос, отливающим на солнце серебром; нервно содрала с губы засохшую чешуйку. Затем около минуты колупала остатки вишневого лака на мизинце, после чего сложила руки на коленях, повернулась вполоборота и спросила:
– Ну как, нашла работу своей мечты?
– Да, – ответила Саша, кивнув на темный экран телефона. – Нашла.
– Круто. Поздравляю. – Соня снова чуть помолчала, задумчиво и как будто удивленно глядя на приоткрывшуюся бледность мизинцевого ногтя. – А мы тебя, между прочим, искали.
– Я догадываюсь.
Саша вдруг почувствовала себя тяжелой и затверделой, застывшей в большой раскаленный камень. Бойкие капли обжигающего пота стремительно побежали по вискам, ключицам, окаменелой спине.
– Догадываешься? Офигеть. А я-то думала, не догадываешься. Я думала, ты решила, что все скажут: ну ладно, исчезла и исчезла, че, бывает, пойдемте дальше чай пить.
– Сонь…
– Знаешь, Виталик сначала не мог поверить в то, что ты уехала. И Кристина тоже не могла. И твоя мама тоже. Они думали, что с тобой, бедняжечкой, что-то случилось. Что ты действительно пошла ночью в аптеку за гребаным цитрамоном, и во дворе на тебя напали. Похитили, изнасиловали, убили или еще что-нибудь страшное с тобой сделали. Ну не получалось у них представить, что ты просто взяла и бросила всех, включая двухлетнего сына, чтобы тайно свалить среди ночи к морю и песочку. Чтобы тут встречать стада туристов, коктейльчики пить, купаться. Как водичка, кстати, теплая?
Саша молчала, до крови закусив губу. Во рту растекался железисто-солоноватый привкус. Казалось, будто от Сониных слов гладкая солнечная Анимия внезапно испарилась. Будто с последних трех месяцев схлынула мутная вода, обнажив дно с гнилыми осколками чужой боли. Далекой, тушинской боли.
После новой томительной паузы Соня продолжила:
– А я вот могла представить. Я почему-то сразу поняла, что с тобой ничего жуткого не произошло, что ты просто решила свалить. Не знаю как. Почувствовала, что ли… Но в полицию вместе с Виталиком я все же пошла. Хотя заявление наше на розыск не приняли. Несмотря на то, что Виталик там у них все чуть на фиг не разнес. Сказали, дескать, не нервничайте и ждите трое суток, а там видно будет. Может, сама объявится. Если бы пропавшая была несовершеннолетней, собрали бы волонтеров, а так… И вообще, типа, вы, конечно, простите, но а вдруг она с новым хахалем сбежала. Дежурный эмвэдэшник так и сказал: с хахалем.
Перед глазами у Саши все быстро погружалось в вязкую темную топь. Словно огромная невидимая воронка втягивала туда окружающее пространство. И Сонин голос, казалось, наплывал откуда-то из глубины этой непроглядной топи. То приближался с оглушительным плеском, то откатывался назад.
– …Потом, конечно, Виталик заметил, что в шкафу стало меньше твоей одежды. Он ведь вообще мне почти сразу сказал, что утром, после твоего исчезновения, шкаф был открыт и ящик стола тоже. Но вот как-то его это не насторожило. Или, наверное, ему было проще думать, что ты перерыла всю комнату в поисках лекарства от головы. – Соня вздохнула, на секунду прикрыла глаза. – И только когда мы обнаружили, что и заграна твоего нет на месте, он начал потихоньку задумываться, что что-то тут не так. Что, наверное, люди с собой в аптеку загран не берут. Да и стопку футболок на всякий случай не прихватывают.
– Ты мне это все зачем сейчас рассказываешь? – резко спросила Саша, пытаясь стереть окаменевшим пальцем каплю крови с уголка рта.
– Да просто, чтобы ты знала. Твоя мама тоже после необнаруженного заграна поняла, что ты уехала за своей так называемой мечтой. И только Кристинка по-прежнему ничего не понимала. Не верила в твой безумный отъезд. Они с Борей, кстати, прилетели в тот же вечер. И она, бедняжка, безостановочно рыдала, кричала: а вдруг мамочку похитили, зарезали?! Чуть успокоилась только тогда, когда Виталик написал тебе с телефона друга и ты соблаговолила ответить, что вовсе не сдохла и все у тебя тип-топ. Вот скажи, раз уж ты решила свалить, ну хотя бы сразу можно было нам написать, что с тобой все в порядке? А уже потом нас всех блокировать? Ну или там записку какую-нибудь на тумбочке в прихожей оставить? Нет? Такая идея в твою больную головку не приходила?
– Я не нашла бы нужных слов. Не смогла бы объяснить свой отъезд… И поэтому я просто решила сразу обрубить все связи с прошлой жизнью. Да и к тому же, уехав, я в любом случае как бы умерла для вас для всех.