Екатерина Рождественская – Птичий рынок (страница 49)
Чтобы хоть как-то размыть этот вечный металлический оттенок стульев в конференц-залах, сломать привкус кофе со сливками во время кофе-брейка, чтобы хоть немного усложнить палитру, я нарочно раздвигаю часы неизбежной пересадки в Милане и с помощью все той же Тани бронирую время для посещения “Тайной вечери” Леонардо. Три с половиной часа паузы между рейсами, вписываюсь легко.
У картины в Санта-Мария-делле-Грацие меня охватывает восторг. Рассказывая о трагедии и разрушении, Леонардо раскрыл тайну гармонии, а потом воплотил и расплескал ее вокруг. Она небесно-голубого цвета, лицо ее – кротость. Лучший из всех сейчас будет предан собственным учеником и ничего не сумеет с этим поделать, нет, не захочет. Он опустил глаза, чтобы не смотреть в глаза Иуде и случайно не обличить его, чтобы не возражать возмущенному Петру и ничего не объяснять заядлому спорщику, выкинувшему в пылу спора палец Фоме. Это Петр прячет за спину нож, это ученики машут руками и хмурятся, у Него ни меча, ни щита, только раскрытые ладони. Любовь – это уязвимость и готовность к смерти.
Надеваю наушники аудиогида и узнаю, что герцог Лодовико Сфорц заказал эту картину, исполняя давнее желание своей жены Беатриче д'Эсте, которая внезапно умерла. А “Тайную вечерю” так и не увидела. Лодовико был тщеславен и распутен, любил развлечься с наложницами, особенно не скрываясь, Беатриче всегда оставалась благочестива и терпела его бесчинства. Вскоре после смерти жены герцог заказал Леонардо картину, о которой она так мечтала, и навсегда остановил нескончаемый пир. Голос в ушах сообщил и о том, что, работая над этим великим произведением, Леонардо ходил по улицам Милана в поисках тех, с кого можно написать портреты апостолов. Труднее всего оказалось подыскать прототип для предателя Иуды, пока где-то у кабака художник не повстречал наконец немолодого и не слишком трезвого мужчину, с печатью разнообразного и трудного опыта на лице. Тот согласился послужить искусству, а во время сеанса вдруг вспомнил, что некоторое время назад уже позировал Леонардо, только тогда он жил иначе, много молился, пел в церковном хоре и позировал для Христа.
Сеанс близится к концу, служитель в форме мягко выпроваживает нашу группу из собора.
Но мне в самый раз. Выложив в FB парочку снимков, гляжу на часы – до самолета еще полтора часа, бреду наугад по шумному проспекту, сворачиваю раз и другой в узкие каменистые улочки, прохожу какие-то задворки и помойки, под которыми прячутся бродячие кошки. Пахнет кошачьей мочой, но потом сыростью и тиной, внезапно я выхожу к речке. Она совсем непарадная: зеленая, грязная, возле берега – ряска. На берегу расставлены столики, из забегаловки вкусно тянет жареной снедью, а я сегодня еще не ела, медленно опускаюсь за ближайший к речке и подставляю солнцу лицо. Но… вместо счастья видеть почки на деревьях, бутоны (а в Москве-то мороз!), вдыхать такой настоящий запах речной тины, наматывать на вилку нежнейшую карбонару, листать фоточки и вновь окунаться в прозрачный синий простор, созданный гением, с изумлением обнаруживаю, что восторг от встречи с Леонардо давно растаял, не оставив даже следа. Фотографии получились так себе – видно плохо, картина разрушается, ракурс дурной. Недаром и лайков совсем немного. Ну и подумаешь. Все-таки ты добралась, посмотрела, а вокруг любимая, самая красивая на свете страна, и карбонара божественна! колочу я себя уговорами, но глаза слипаются. Хочется только спать, встала чуть свет, легла поздно, полночи доделывала неотложные дела, потоки писем и вежливых по мере скудеющих сил ответов… Зачем было устраивать это всё? Затяжную пересадку и выезд в город. Давно бы была на месте.
Не всё ли одно? Мир осмотрен, освоен и до судороги знаком. Везде, в общем, одно и то же. Нет-нет, конечно, не совсем, но по
Разве что Буэнос-Айрес да Новая Зеландия могли бы внести новый оттенок в мою обширную коллекцию, но и то. Даже на Кубе я уже побывала. В Китае раза четыре. В Финляндии бессчетно, там наши основные партнеры. А в Африку особенно и не тянет. В Австралию… но зачем? если только пообщаться с кенгуру и мишкой коалой.
Да, звери. Разве что звери. Но стоило ли общение даже с ними, мохнатыми и бездумно мудрыми, многочасового перелета, джетлага, заложенных ушей? Можно всё это иметь и дома. Котя. Мне захотелось его погладить, почувствовать, как он дрожит, утешить, прижаться щекой к упругим ушкам. В эту минуту я наконец понимаю, почему все они, все мои друзья в фейсбуке, завели кошек, котят, иногда собак и даже шиншилл. Хоть что-то живое. Вонюченькое, с инстинктами, рефлексами, понятное, доверчивое, свое. У большинства единственное по-настоящему родное существо. Без унизительных претензий и жестких предъяв. Котя, вот кто спасет меня от смерти. Мой ласковый и нежный, моя детка, зыбка дремы, качается колыбель, официантка тормошит меня за плечо, я прихожу в себя, гляжу на часы: проклятье! вызовите мне, пожалуйста, такси как можно скорее. Теперь главное не опоздать на самолет.
Я возвращаюсь в Москву поздним утром, не на день, не на два, следующая поездка только через месяц. Дома никого, Динь на учебе, Костя на работе. Только отчетливый аромат хлева ударяет в ноздри. Скидываю ботинки, куртку, прямиком иду к Коте. Вот он. Такой же черноглазый и белый. Так и бросился на прутья клетки. Ждешь меня, помнишь? Потянулась погладить – цап! Царап на пальцах. Неглубокий, нестрашный, но все же. Ты озверел? Тебя тут кормят вообще? В миске горкой лежал сухой корм. Котя снова заметался и затряс клетку. Ласкаться он не желал. Только злился. Рядом с клеткой валялась поилка, пустая. Видимо, он всё дергал ее, старался добиться хоть капли, пока не сбил. Я набрала на кухне воды, сунула поилку в подставку. Котя сейчас же припал к железной трубочке и пил, пил без отрыва, делая частые гулкие глотки. Надо же, даже у таких зверят слышны глотки. Сколько же времени он прожил на сухом пайке? Стружка была засыпана коричневыми горошинами, пропитана Котиной мочой. Я принесла с кухни пакеты, веник с совком, но тут вернулась из школы Дина.
Мы сразу же отпустили няню. После объятий и болтовни за обедом пошли к Коте, и я спросила наконец, давно ли Дина в последний раз наливала ему воды. Вчера, кажется… Но корм я ему всё время сыпала, мам. Только он его особенно и не ест.
Я вдыхаю поглубже.
– Знаешь, любить кролика, – стараюсь подбирать слова, но получается почему-то всё равно глупо, – любить кролика, ладно не кролика, любить любое живое существо это значит не только играть с ним, это заботиться. И если ты не нальешь Коте воды, не уберешь клетку, он …
– Знаю, – мрачнеет Динь, – умрет. Но я не могу убирать.
– Но ты же убирала раньше, и вместе мы убирались уже столько раз!
– Вместе да, а когда я одна, я не могу! – Динь чуть не плачет. – Саша вон где, тебя никогда нет, а папа…
– Да-да, я поняла, ну давай хотя бы сейчас.
Сажаю Котю в переноску, и мы начинаем уборку. Когда дно клетки засыпано новой, пахнущей свежим деревом стружкой, у поилки меж прутьев вставлен клок сена, вынимаю Котю из переноски, крепко сжав ему задние лапы, прижимаю к себе, как тогда, помнишь, во время грозы? Котя покоряется, но почти сразу моему животу делается тепло и мокро, а Дине смешно.
На следующий день после моего приезда Котя заболел. Словно ждал, хитрая скотинка.
Не притрагивался к пище, хотя по-прежнему много пил, и вместо твердых какашек выдавал теперь жуткие черные капли. Белоснежная Котина попа к вечеру сделалась темно-желтой. Даже любимый белый хвостик пожелтел и поник.
Я вызвала ветеринаров из второй в строчке поиска ветклиники с убойным названием “Зайка”, но выводком положительных отзывов на жердочке сайта; среди тех, кого эта клиника соглашалась лечить, значилось: “кролики и грызуны”, а также “выезд на дом”.
В означенный час на дом явились двое: крепкая белокурая женщина, из светлой завеси кудряшек выступало красноватое, точно обветренное лицо, и ее помощник, наголо стриженный ясноглазый и совсем молодой человек по имени Володя. Сняв пальто и надев бахилы, Володя облачился в клеенчатый фартук цвета зеленки, надел перчатки, в голове у меня сейчас же замелькало – гестаповцы! пытки! Динь сразу же забилась в свою комнату и не выходила. Но гестаповцы вели себя пристойно, Володя крепко держал Котю, фрау, отдув с глаз кудряшки, аккуратно мяла котин животик и вскоре сообщила: “Съела что-то не то, увеличена печень, но сейчас уже всё позади”. Съел
Мы с Диной купили четыре метра прозрачной пленки в магазине садовых принадлежностей, застелили Сашину кровать, кресло, начали выпускать Котю погулять. Котя носился по полу и кровати, смешно подпрыгивал, меняя траекторию и сбивая неведомых хищников со следа – мы так и не переучились, всё равно считали его мальчиком. Резвясь, Котя ронял мелкие темные камешки и поливал желтой жидкостью все доступные ему поверхности, но потом неизменно забирался за кресло (возможно, этот закуток напоминал ему нору) и стихал. Мы с Динь загоняли Котю обратно в клетку, подтирали лужи, сметали горошины в совок. Костя по-прежнему смотрел на всё это без всякого сочувствия.