Екатерина Рождественская – Птичий рынок (страница 48)

Первый же зоопродавец заговорщицки прошептал в трубку: да, пока еще есть, точнее один, последний! Приезжайте скорее. Дело происходило 30 декабря. Видимо, мысль о кролике в подарок пришла не только нам.

Но последний кролик в знаменитом зоомагазине на Арбате остался недаром. Приплюснутая мордочка, коричневое пятно на полморды, будто кто-то плюнул ему в глаз эскимо. Уродец! Рядом в клетках колготились щенята, котята-лапочки, но секундный соблазн был преодолен. Еще пара звонков, и “Бетховен” неподалеку от дома меня не подвел. Мягкий белый комок с блестящими черными глазками и двумя пятнышками на глазах, вычерненные ушки, хвост – клочок пуха. Заинька, будешь наш.

Дед Мороз, Сашин однокурсник, оказался худым и очень длинным, красный морозовский кафтан висел на нем мешком, но роль свою он сыграл с блеском, несмотря на заверения, что это дебют. Позвонил в дверь, чуть смущенно поинтересовался, не здесь ли живут такие-то? Здесь, с глубоким изумлением подтвердил Костя. На этом Дед Мороз не успокоился, снял варежку, выудил из кармана, боже мой! черный “молескин”, раскрыл: так-так-так, а их дочка Диночка тоже тут проживает?

– Проживает! – пискнула Динь, она уже стояла у меня за спиной, вцепившись в мою руку. Дед Мороз загадочно улыбнулся, сложил книжечку обратно в карман, поставил мешок на пол и осторожно вкатил в квартиру огромный чемодан цвета свежей бирюзы, который до этого стоял чуть в стороне. Вежливо пояснил, что подарков много, не все поместились в его фирменный мешок. Поинтересовался, где у нас елка. Мы повели его на кухню.

Динь поверила в то же мгновение. Тем более из чемодана Дед Мороз осторожно вынимал… ну да, его. Скорее, чтобы, упаси господи, не задохнулся. Вынимал нашего Котю. Так окрестила нашего зайчика Дина в момент его появления над широким овальным столом, застеленным праздничной скатертью с зимними картинками. А Саша уже несла в комнату коробку с клеткой, которую предусмотрительный Дедушка тоже вынул из безразмерного чемодана. И поилку, и пласмассовую мисочку для корма, и три мешка – с кормом, сеном и стружкой. И лоток! Дед Мороз был специалистом по кролеведению.

Вручив подарки, Дедушка вопреки всем правилам не стал требовать стишков, а прочитал стишок сам – мы с Сашей корпели целый вечер! – веселый и довольно вольный, поясняющий, кому и что он дарит, а затем вежливо удалился. Недоумевал только глава семейства: Костя до последней минуты не понимал, откуда на нашу голову всё это свалилось и чем объясняется такая нечеловеческая проницательность Деда Мороза, который знал даже, что он, наш папа, обожает греческую мусаку. Да просто это была первая пришедшая нам в голову рифма к слову “кака”, которую Дедушка призывал обязательно убирать из кроличьей клетки.

Когда Дедка откланялся, мы быстрым шепотом ввели папу Костю в курс дела, но его ничуть не развеселила наша новогодняя шутка. Только один человек в нашей семье был счастлив безусловно и бесконечно.

Динь носила бы Котю на руках всё время, если бы только его глупенькое сердце не колотилось так. А оно колотилось. Отпущенный наконец в довольно споро собранную Сашей клетку, Котя немедленно забился под деревянную полочку и затих. И долго еще не решался выбраться наружу.

Дина просияла так все зимние каникулы, умилялась, пищала, кормила Котю, клала в колясочку сосланной куклы, возила, к его неописуемому ужасу, по квартире, меняла сено и стружку несколько раз в день, убирала каждую его каку, верно следуя завету Дедушки Мороза. Заодно перечитала все детские книжки, где встречались кролики, от “Винни-пуха” до “Сказок дядюшки Римуса”, и на прогремевший детский спектакль про кролика Эдварда мы тоже сходили.

Только папа Костя по-прежнему воспринимал всё происходящее как дурную шутку, страшно раздражался на звуковое сходство своего имени с именем нашего нового жильца и старался лишний раз в Сашину комнату не заглядывать.

Каникулы подходили к концу, и тут случилось престранное происшествие.

Глубокой ночью меня разбудил гром, самое настоящее небесное громыхание! Гроза зимой – разве такое бывает? Мобильник лежал под подушкой, но гуглить не было сил, да и что там гуглить, если небо снова вспыхнуло и сейчас же взорвалось оглушительным железным грохотом. Где-то рядом, за стенкой раздался непонятный железный звон и тихие, упругие звуки, ритмичный шорох – спросонья я никак не могла сообразить, что бы это могло быть, как вдруг – плюх! Под боком у меня оказался мягкий, мохнатый кулек. Котя? Котя в ответ только мелко дрожал. Я обхватила ладонями мохнатое горячее пузико, прижала Котю к груди. Какое же маленькое и легкое у него тельце. Снова громыхнуло, и Котя вжался в меня из последних сил. Беспомощный, хрупкий, он прискакал просить защиты от стихии! Я обняла его чуть крепче, тихо гладила ему спинку, и вскоре он перестал дрожать. Костя сопел рядом, ни гроза, ни Котя его не разбудили. Гроза прошла, гром смолк, Котя успокоился и засучил лапами, ему, кажется, хотелось обратно в клетку, он дернулся, я едва его удержала.

Костя открыл глаза, зажег ночник: это еще что такое? Это – наш глупый зверь, испугался грозы, прыгнул прямо в кровать, ко мне на ручки. Дрожал, как заяц.

В подтверждение моих слов Котя снова дернулся, прыгнул на одеяло и выплюнул на подеяльник две горошинки.

– Пошел вон! – зашипел Костя. – Вон!

Котя спрыгнул и поскакал домой. А Костя не поленился, встал, достал новый подеяльник и долго молча его перестилал.

За завтраком Костя объявил, что больше к этому вонючему и совершенно бессмысленному зайцу не желает иметь никакого отношения, кормить и поить его не станет, касаться тоже “ни рукой, ни ногой”. “Больше”, как будто раньше было иначе.

Пришло время Сашиного отъезда – далеко, надолго, – и в ее комнате остался только Котя. А потом уехала я. Сначала в город Л., потом в город Б., потом еще куда-то, уже неподалеку, на четыре дня. Так сложилось – несколько поездок подряд.

Рядом со мной в самолете в Лондон, Барселону, Стокгольм, Амстердам, Рим, Нью-Йорк летели люди. Кажется, мужчины, кажется, женщины, средних уверенных лет, в темных водолазках, все на одно лицо – лицо, источающее ровное, розовое свечение, сгенерированное в лучших косметологических лабораториях столицы. По экранам айпада, айфона быстро скользили пальцы с матовым маникюром, аккуратный кожаный рюкзачок щенком свернулся у ног.

Эти красивые люди работали с утра и до позднего вечера, в просторном коворкинге, вылупившемся из цеха бывшей фабрики, но теперь вместо станков здесь сидели они, а вместо утюгов и запчастей для холодильника выдавали отчеты, проекты, бизнес-планы, рекламные статьи – и так с сумрачного утра и до тех пор, пока дневной свет за окном не зальет жидкий мрак. На соседних этажах здания располагалась столовая с вменяемым меню, даже супом фо-бо и роллами в ассортименте, кофейня для кофеманов, с вкусным кофе, химчистка, парикмахерская, фитнес-зал. Недоставало только спальных мест, тогда можно было бы не возвращаться домой.

Тем более выходных у этих людей, считай, не было, выходные были слишком стремительны, чтобы различить их за потоком неотложных дел – случались только долгожданные каникулы, и тогда они снимали наконец свои водолазки и ныряли, зажмурившись, в пучину морскую или, натянув костюм, мчались с ослепительной снежной горы, изумленно разглядывая в полете чуть подросших за долгие недели полувстреч детей, чуть постаревших жен/мужей. Изредка сквозь ледяную кору однообразно пестрых дней мог пробиться и полуэкспромт, уикенд в Европе – Париж с новой выставкой в Помпиду, Амстердам с Рембрандтом, Вена с Брейгелем в комплекте, впервые графика гения, ее-то нам как раз так и не хватало – хорошо Танечка (ассистент) успела забронировать билеты.

Но то в краткие минуты перерыва; на длинной дистанции их жизнь была нервной, жесткой, требовала изворотливости ума, быстроты реакций, непринужденной смены ролей в диапазоне от “строгий начальник” до “заботливый муж”. Для отладки всех этих процессов у многих состоял на довольствии еще и личный механик – психотерапевт/психоаналитик/коуч, к которому они забегали в середине или самом конце своего перегруженного дня раз в неделю-две – посоветоваться, обсудить более эффективное управление сотрудниками, общение с высоким начальством, разобраться, как гармоничнее лавировать меж любовницей и женой, заодно небольшими порциями попрощать родителям горькие унижения детства.

И чем больше я глядела на них, тем меньше понимала, зачем при таком раскладе Бог. Через пропасти проведены мосты, дикие звери отправлены в зоопарк или пристрелены, ни войн, ни голода, даже смертельных болезней – всё меньше, уже и бессмертие, говорят, не за горами. Когда и о чем кричать человеку в небо, если вокруг есть те, кто откликается быстрее, со стопроцентной гарантией, пусть и психотерапия, и врачи помогают не всегда, ну, так и Бог не всегда.

На конференциях, в залах пятизвездочных отелей, устроившись поудобнее в кожаном кресле зала для пассажиров бизнес-класса, я, в далеком прошлом не только книжный дизайнер, но и – осторожно! – иконописица, всё вглядывалась, жадно всматривалась в их лица. Эти высокие профессионалы, успешные предприниматели, топ- и просто менеджеры, эйчаровцы, пиарщики, копирайтеры с чарующей улыбкой листали свои презентации на экране, говорили о своих успехах и прорывах так уверенно и свободно, будто и не в России родились. Что мне было до них, до этих отредактированных? Да то, что я, в прошлом книжный дизайнер и, смешно сказать, художник, в настоящем второе лицо рекламной компании, давно стала одной из них. Когда это случилось? Когда я перестала таскать с собой блокнот и рисовать, всегда, всюду, когда влилась в этот полк актуальных, когда меня подключили к розетке? Не подключили, я сама нащупала дырочки и вставила вилку.