Екатерина Ромеро – Сделаю взрослой (страница 1)
Екатерина Ромеро
Сделаю взрослой
Глава 1
С трудом распахиваю дверь подъезда и захожу внутрь, грея промерзшие до костей пальцы.
Уже осень, на мне серая куртка, свитер, старые штаны и рваные, даже не мои кроссовки. Не хочу думать о том, как я выгляжу. Это все неважно, потому что наконец-то я дома.
Второй этаж, я не была здесь семь лет, но отлично все помню. Забегаю по ступенькам и дергаю за ручку двери. Закрыто, конечно, и у меня нет ключа.
Меня трясет, эмоции переполняют. Скоро все закончится, я буду в тепле и безопасности.
Я помню свою комнату. Просторная, светлая, уютная. Там было два окна прямо на парк и стояло пианино. Я занималась музыкой тогда, давно, и, кажется, это было в прошлой жизни.
Нажимаю на звонок. Снова и снова звоню настойчиво, пока, наконец, не слышу тяжелые шаги по коридору. Дверь распахивается, сразу улавливаю долетающий из квартиры запах еды. Пирожки с капустой, и желудок тут же дает о себе знать громким болезненным урчанием.
– Кому тут жить надоело?!
– Теть Надь, это я! – выпаливаю, задыхаясь и видя напротив высокую теть Надю. Она сильно располнела с нашей последней встречи. Я тогда была еще совсем маленькой и запомнила ее другой.
Между нами повисает гнетущая тишина, я в предвкушении, радость меня переполняет, ведь я дома, дома, дома…
– Таська… Бог мой, что ты здесь делаешь?
– Я вернулась. Домой.
Теть Надя окидывает меня оценивающим взглядом, делает шаг вперед и прикрывает за собой дверь.
– Куда это домой?
– Ну, сюда. В квартиру. Я замерзла. Мне нужен дом, еда. Пожалуйста.
Спрашиваю и пока не понимаю. Я не ждала радушного приема, но все же думала, меня обнимут.
– Милая моя, здесь ничего твоего нет.
– Как? Я же тут жила с родителями.
Отвечаю тише и вижу, как теть Надя недовольно закатывает глаза, скрещивая руки на большом животе.
– И что? Это когда было-то? Девочка, ты думаешь, я не вижу? Откуда ты?
– Ночевать негде. Нет денег на квартиру, а из общежития выгнали.
– Ну и я при чем? Проблем тебе мало, бестолковая? Такая же, как и сестра моя была, только на пищалке играть умеете! Нет здесь больше ничего твоего. Квартира моя по наследству. Иди отсюда, у меня и без тебя проблем хватает.
– Пожалуйста, здесь четыре комнаты. Я много места не займу.
– Слави-ик, иди сюда! – кричит через плечо, а после за ее спиной дядя Слава в домашних спортивках и майке появляется, и меня прошибает дрожь. Он милиционер, я боюсь их.
– Что тут такое?
– Вызывай наряд. А ты, племяша, сейчас в отдел поедешь, будешь пояснять, почему на улице ошивалась!
– Не надо милицию.
– Ну так и приходить сюда не надо! Мы уже все с тобой обсудили, ты, наверное, забыла, что квартира на мне. Еще раз увижу на пороге своего дома – Славка тебя в отдел заберет, дело повесит, будешь в колонии гнить! Брысь, сказала! – шикает на меня, как на котенка, и я пячусь назад. Дверь с грохотом захлопывается прямо перед моим носом. Едва не спотыкаясь, я бегу вниз по ступенькам и, только оказавшись на улице, вытираю холодными руками горькие слезы, катящиеся по щекам.
Опустив голову, просто иду вперед по улице, сильнее натянув капюшон. Под ногами мокрые листья, холодно, моросит мерзкий дождь, а я не знаю, что делать.
Казалось бы, все просто: бери и возвращайся в общежитие, вот только мне страшно. За мной охота, жирдяй со свиным красным лицом в тон галстука захотел меня. И все, а когда я не села в его машину, он сделал так, что меня выгнали из общежития.
Так я оказалась на улице. Одна. Без денег. Без семьи и с четырехкомнатной квартирой в центре. Уже тоже больше не моей, как оказалось.
Я кармане шелестят какие-то копейки. Мне хватает на горячий пирожок и стаканчик газировки, которую я выпиваю залпом.
Город большой, я плохо в нем ориентируюсь, поэтому вскоре начинаю блуждать. Захожу в какой-то новый для меня район. Толпа, куча просто народу, и все идут мимо меня, не обращая внимания.
Побродив там добрый час, я делаю попытку. Мне нужна помощь, если честно, я не знаю, что мне делать, и это жуткое ощущение, что ты стала бездомной.
Подхожу к одной женщине и пытаюсь с ней заговорить, но она задирает нос и проходит мимо.
– Стой, позолочу ручку, погадаю! Всю правду тебе расскажу.
Меня кто-то дергает за куртку. Цыганка в цветастом платке и ярком платье. Я таких только по телевизору видела, они обычно красивые, молодые, а эта старая. Глазища зоркие, и руку мою держит, не отпускает.
– Не надо. Я не хочу знать будущее.
Она пальцами своими костлявыми ладонь мою держит, всматриваясь куда-то прицельно, а после головой качает, поджимая ярко накрашенные красные губы:
– Ох, берегись, девочка. Судьба не балует тебя. Вижу все, знаю, что будет.
– Что там такое?
– Встретишь дьявола черноглазого. Он заберет тебя, сердце твое сломает, душу себе возьмет, порвет! Не надо мне денег… Увидела я все и так. Иди.
Дергаюсь, и она сама отпускает, я едва не падаю. Тело пробирает дрожь, и я быстро иду в толпу отсюда подальше.
Не верю я ни в какие предсказания, но слова цыганки запоминаю наизусть, и они меня пугают. Хоть мне уже восемнадцать, я очень впечатлительная и боюсь даже собственной тени.
Ерунда какая-то, она, видать, всем такое говорит, чтобы напугать, а после деньги забрать, но, пошарив в карманах, я понимаю, что денег она не взяла. Ни копейки.
Глава 2
Я брожу так еще пару часов, пока окончательно не выбиваюсь из сил. У меня почти нет вещей, кроме небольшого рюкзака со сменной одеждой. Документы я не успела взять, а теперь общага для меня закрыта, да и там небезопасно. Тот мужчина. Он следил за мной.
Оглядываюсь по сторонам: все куда-то спешат, каменные лица, холодные, мрачные. Боже, неужели я такой же стану?
– Извините…
– Пошла вон! Чертова попрошайка.
Еще попытка. Зря. Меня не замечают, а после на горизонте я вижу милицию и резко сворачиваю за угол.
Я боюсь их, эти проблемы мне не надо точно.
Погода как нельзя паршивая, и быстро начинает темнеть. Ночлега я так и не нахожу, на гостиницу у меня нет денег, а до вокзала идти пешком слишком далеко.
Я сажусь на какой-то остановке. Здесь тихо, почти нет людей, и, обхватив рюкзак руками, просто отключаюсь.
Прихожу в себя, лежа на этой же скамейке. Холодно, уже ночь, и я так замерзла, что зуб на зуб не попадает, но хуже другое: мой рюкзак с вещами. Он пропал, его просто нет.
– О нет… нет, нет, пожалуйста!
Там не было ничего ценного: сменное белье, теплые брюки, пара свитеров, майки, но это все, что у меня было, а теперь и этого нет.
Легкие сковывает обручем, и я начинаю часто дышать. Все плывет перед глазами, дрожат руки, становится страшно. Впервые в жизни настолько, потому что я не знаю, куда мне идти и что делать.
Я ни разу не бродяжка, в десять лет я гуляла по Парижу с родителями, наслаждаясь теплыми круассанами и белым чаем, а уже в одиннадцать сидела перед отвратной овсянкой детдома, которую даже животное бы не стало есть.
По правде сказать, я не помню первый год жизни в детском доме и похороны родителей. Только обрывками: милиция, какие-то чужие люди, документы. Они все что-то от меня хотели, а я не могла проронить ни слова.
Тогда же у меня начались эти истерики, меня трясло и лихорадило, сердце стучало как сумасшедшее, и я могла не говорить ни с кем неделями. Из уютной комфортной квартиры я попала в другое место, где было много разных детей. Голодных, бедно одетых, диких.
Они дергали меня за волосы, с интересом разглядывая, забирали одежду, украшения и даже обувь. Нет, они не были плохими, просто у них не было таких вещей, какие были у меня, когда я попала в ад под названием “Детский дом номер пять”.
Единственное, что осталось из моей прежней жизни, – золотой крестик на цепочке, который мне подарили родители на день рождения. Я прячу его на груди как последний якорь, мое воспоминание о том, что когда-то меня очень любили, хоть сейчас это кажется какой-то далекой и даже не моей жизнью.
– Ты че это тут расселась?! Это мое место!