Екатерина Пронина – Соседи (страница 14)

– Почему? – шепотом спросил Ленька.

– Не знаю. Я же сам воду не пил.

Алесь пошевелил грязной босой ступней. В сумраке, когда только луна освещала чердак голубоватым светом, легко было поверить, что он правда гулял по берегу Чернавы, где резвятся по ночам мавки с белыми ногами.

А у Леньки истории всегда выходили странные. Он сам не знал, куда заведет его воображение, когда открывал рот. Именно его страшилки были самыми таинственными и запутанными. Пока длился рассказ, он словно проваливался в другой мир, в котором все, что он скажет, становилось явью.

– Давным-давно в этих холмах жили люди с белыми глазами. Они ходили в лес на охоту и удили рыбу в реке. Там, где сейчас пляж, сушились их лодки. А на месте ларька стояли деревянные идолы. Они приходили туда помолиться, приносили жертвы и пировали сами. У них всегда было достаточно мяса, даже если дичь уходила из лесов, а в реке было мало воды. Другие племена их не любили. Все оттого, что люди с белыми глазами ели человечину. Потом на эти места пришли коммунисты и прогнали их под землю. Теперь люди с белыми глазами живут в пещерах под Краснопольем и ночами царапаются в подполы своими длинными ногтями. Вот так: скррр, скррр, скррр…

Леня поскреб по доскам пола. От собственной истории по шее бежали мурашки. Он воочию представил седых безобразных стариков без зрачков, которые роют себе ход наружу.

Одним из немногих развлечений взрослого населения “Краснополья” были собрания садового товарищества. Скучающие дачники обычно пили чай на увитой плющом веранде деда Ефима. Он хорошо содержал участок. У других дачников могли быть покосившиеся ограды и заросшие травой сады, но не здесь. Доски в заборе стояли у Ефима, как солдатики во фрунт, а крупные, глянцевитые кабачки на грядках лежали, будто на прилавке.

Дед Ефим сам по себе был фигурой примечательной. В обеих половинах “Краснополья” не было старика вреднее него. Он ругался с бабами, но притихал, когда в спор включались их мужья, таскал за уши детей, которые залезали к нему в сад за яблоками, и считался главным скандалистом на собраниях. Даже председатель садового товарищества Николай Петрович Ухов побаивался деда Ефима. Его сутулая фигурка и низко надвинутая на лоб кепка не сулили ничего хорошего обитателям Краснополья.

На чаепитиях можно было посплетничать и позлословить, перекинуться едкими шутками и даже посетовать на неумелое председательство Николая Петровича, который никак не мог закончить починку злосчастного моста через Чернаву.

Кроме деда Ефима, в собраниях обычно участвовали председатель Ухов и супружеская чета Миловых. Николая Петровича Ухова в поселке считали добрым малым. Он уважал власть сильного, зато был безвреден и добровольно занимался организационными делами, которые не хотели брать на себя другие дачники. Его овальное лицо с мягкими чертами часто расплывалось в улыбке. У него был взрослый сын-лоботряс, который, если не играл в волейбол на пляже, то копался в мопеде.

О Миловых же соседи знали немного – они жили за плотно затворенными дверями. Люба Милова ходила на чаепития только с мужем, цепляясь за его локоть с напуганным взглядом, будто ее могли обидеть. Деревенские относились к Милову настороженно. Одни говорили, что он прогнал старшую дочку, пятнадцатилетнюю Женьку, из дома, и она теперь вынуждена жить с дальней родственницей в разваливающейся избе на берегу. Другие сплетничали, что девчонка убежала сама. Еще болтали, будто Милов уморил голодом в погребе родную мать ради наследства, а сам теперь живет в ее доме, но в это верили совсем уж чокнутые.

Ленькин отец относился к Милову приятельски и не верил в слухи. Иногда они вместе выходили на утреннюю пробежку, а на соседских собраниях садились рядом.

В тот день, когда лопата одного из археологов ударилась о твердый темный камень, Николай Петрович Ухов по обыкновению проводил чаепитие на веранде. Родители Леньки не хотели идти, но, чтобы не обижать хорошего человека и не прослыть буками среди дачников, мама положила в глубокое блюдо еще горячие пирожки с капустой, завернула в вафельное полотенце и велела отнести к Уховым.

Ленька шел, погруженный в свои мечтания, и тут увидел странную картину. По дороге, будто крестный ход, тянулась процессия деревенских во главе с бабкой Акулиной. Старушки были в тулупчиках с обрезанными рукавами или бедных кацавейках, а головы кутали до бровей в пуховые платки. Казалось, они все время мерзнут или не хотят показывать лица.

Среди одинаковых, как матрешки, бабушек выделялся только косматый, чернобородый отец Павел – единственный сильный мужик на "деревенской" половине Краснополья. Сын священника, поп-расстрига, бывший комсомолец, он разочаровался во всех идеях, которым следовал, потому что ни одна не нравилась ему полностью. Он был человеком сильных чувств, которые не знал, к чему бы приложить. В “Краснополье” над ним посмеивались и звали ренегатом и деревенские, и дачники.

Ленька сначала не понял, куда это они все идут. В ларек, что ли, чтобы не страшно было по одному покупать хлеб и спички? Но процессия завернула во двор Ефимовской дачи.

Это было уже удивительно. "Деревенские" никогда не ходили на собрания дачного поселка. Их не волновало, сделают ли третий рейс автобуса до Горького, надолго ли отключат электричество в воскресенье и проведут ли в этом году воду. Они жили собственной тихой жизнью, жгли свечи и керосинки, с ведрами ходили на колонку, выменивали друг у друга молоко и яйца на дрова и шерсть. Только исключительное дело могло погнать их из домов и привести на веранду Николая Петровича.

Ленька, держа у груди сверток с пирожками, вошел следом. Получилось, что он пристроился в хвост деревенской процессии.

А на веранде, за столом с белой скатертью, сидели дачники: Милов с бледной, бессловесной женой, Ленка-комсомолка, дед Ефим. Во главе, в плетеном кресле, сидел сам Николай Петрович Ухов. На столе стояли веселенькие голубые чашки в горошек, дымился только что согретый самовар, жена Ухова на ноже раздавала кусочки слоеного торта.

Деревенские остановились у крыльца, отец Павел размашисто перекрестился. Дачники застыли в немом удивлении.

– Здесь у вас собрание проходит? – обстоятельно спросила кривая на один глаз бабка Акулина. – Мы по срочному делу.

Николай Петрович встал из-за стола и с неловкой улыбкой приподнял соломенную шляпу.

– Проходите, пожалуйста! Давайте я вам кресла вынесу, – спохватился он. – Самовар как раз поспел.

– Не с руки сейчас чаи гонять, – отец Павел рубанул воздух ладонью.

– Что-то случилось? – Ухов стал на глазах бледнеть и оседать в кресло.

– Диавол явился на землю нашу, чтобы черное дело творить, – прокашлявшись, сказал отец Павел. – Мы должны стать едины против злой силы, как в Святом Писании говорится.

– Давайте без вашей суеверной чуши, – поморщился Милов.

– Дьявол, ага! – засмеялся дед Ефим. – Люди двадцатого века все должны быть материалисты.

– Гагарин в космос летал, Бога не видал!

Деревенские стояли, смиренно принимая шутки и брань, скорбно опустив плечи в заштопанных тулупчиках. Леньке стало их жалко до боли в сердце. Хотя он, вообще-то, считал, что Милов и дед Ефим правы. Но все же эти люди, пускай суеверные, пускай даже темные и глупые, пришли напуганные. Разве не должен советский человек помочь?

– Нельзя копать землю у Пояса Лирниссы, – сказал, как отрезал, отец Павел. – Иначе до ворот ада докопаемся, черти на землю полезут.

– Дьявол или нет, а все равно нельзя, – бабка Акулина, беспокоясь, комкала в руках платок, который стащила с головы. – Дурное дело будет.

– Археолог на дачах живет. Отговорите его от эх… эх… эхспедиции, – с трудом, ломая язык, попросила бабушка Кулебяка. – Нас он не послушает.

Леньке стало обидно за отца. Почему нельзя собирать экспедицию? Что такого видят старухи в никому не нужных каменюках? И что же, если раскоп отменят, выйдет так, что Леня просто так не поехал в лагерь?

Николай Петрович двумя пальцами помассировал переносицу.

– Мы это обсудим, товарищи, – сказал он, как, бывало, отвечал двум спорящим из-за полоски земли соседям. – Вынесем, так сказать, на повестку дня.

Удовлетворившись, видимо, таким исходом дела, деревенские развернулись и все такой же чинной процессией пошли прочь. Бабка Акулина все еще комкала в узловатых пальцах платок.

Когда она проходила мимо Леньки, он заметил, что личико у нее скорбное и несчастное, а рот горько сжат. Но он заставил себя поджать губы и задрать подбородок. Подумаешь, археология им мешает! Темные старухи! Дуры! Этот все поп их науськал, наверное.

Николай Петрович бессильно упал в плетеное кресло, утирая взмокший лоб. Нервный смешок сорвался с его губ. Разговоры за столом скоро возобновились. Ленька поднялся на крыльцо председательской дачи, скованный и неловкий.

– Тебе еще чего? – проворчал Ухов.

– Пирожки вот. От мамы.

Положив сверток на стол, Леня развернулся и пошел уже прочь, но у калитки остановился, обернулся и резко сказал:

– И не надо ничего выносить на повестку дня! Лучше дальше чай пейте!

Не находя слов, он раздосадовано махнул рукой и ускорил шаг.

Теперь, когда на раскопе пошли первые открытия, об экспедиции заговорили во всей деревне. Едва археологи сняли верхний слой дерна и земли, сразу же пошли первые находки: стреляные гильзы, проржавевший насквозь затвор от винтовки, истлевшая буденовка с синей суконной звездой, а на глубине около метра отыскали человеческие кости. Ленька видел, как их осторожно раскладывали на длинных брезентовый полотнищах, рядом с истлевшим обмундированием. Комсомольцы относились к ним с огромным уважением и говорили, что после раскопок их торжественно перезахоронят и на этом месте поставят памятный обелиск с красной звездой, где напишут имена всех погибших, какие удастся установить. Родители Леньки говорили, что в этом направлении предстоит еще много работы, потому что документы дивизии, в которую входил отряд прадедушки, пропали, а бой под “Краснопольем” сохранился и вовсе только в семейных преданиях.