Екатерина Пронина – Соседи (страница 16)

Один за другим, сходили с дистанции дачники. Женька еще на середине соревнований бросила попытки, забралась на иву и сейчас следила за происходящим с ветвей, выжимая косы. Скоро в воде остались только Леня и Ванька Ухов. Сын председателя, высокий, крепкий, был выносливее, но не так ловко плавал. На берегу уже собирались зрители. Ленька почувствовал веселый азарт. Побродив на мелководье и немного отдышавшись, он разбежался и нырнул.

Чернава неохотно приняла его обратно. Волны показались Лене холодными и плотными, как брезент. Запах тины ударил в ноздри. Дно уже взбаламутили прошлые ныряльщики, поэтому толща воды оказалась мутной и зеленоватой. Сквозь водоросли было ничего не разобрать, поэтому Леня отодвинул их рукой.

Сначала ему показалось, что он нашел коралл. Из песка проступали белые костяные наросты. Ленька стер с них вязкую тину. В душе появилось смутное чувство неправильности.

"Вода. Вода пресная, – забилась в голове мысль. – Кораллы растут только в соленой. Значит, это… Это…"

На дне лежали кости. Маленькие. Детские.

Разум закричал от ужаса, а мигом позже заорал и сам Ленька, набрав полный рот воды. Вся ледяная глубина реки вдруг ударила в перепонки, оглушая. Тело обмякло и стало непослушно, а течение потянуло на дно. Мертвое к мертвому! Это не причудливые изгибы коралла, а хрупкие ключицы пятилетнего ребенка. Их обволакивала вовсе не тина, а гниющая, размокшая до состояния мыла плоть, которой все еще перепачканы Ленькины руки. Не водоросли качаются вокруг, задевая лицо, а волосы утопленницы.

Наконец, ступня скользнула по вязкому песку. Ленька кое-как оттолкнулся от дна и смог ненадолго вынырнуть и сделать вдох. В следующий миг его голова снова ушла под воду, но этого оказалось достаточно, чтобы к нему бросились на помощь. Ванька Ухов одним рывком вытащил его на мелководье.

Отплевавшись и протерев глаза, Леня увидел, что с берега на него в немом испуге смотрят отдыхающие. Даник успел забежать в воду по пояс и теперь застыл на месте. Алесь побелел, как молоко.

– Что?! Что случилось? – кричал Ванька Ухов. – Ногу свело? Сердечко прихватило? Ну!

– Там к-ко-кости, – сказал Ленька, стуча зубами. – Кости на дне. Детские.

Вздох ужаса прокатился среди отдыхающих, как рокот прибоя: сначала его слова расслышали те, кто загорал ближе к воде, затем страшную весть передали дальним рядам. Леню вывели на берег. Кто-то усадил его на шезлонг, другие подали кружку воды и накинули на плечи полотенце. Плескавшиеся в запруде малыши с ревом повылазили на берег. Ванька Ухов, наоборот, снова кинулся в воду, и не он один. Даник нырнул тоже, Женька спрыгнула прямо с ивы, поднимая тучи брызг.

Алесь молча собрал и принес Ленькины вещи. Через некоторое время, ероша мокрые волосы, подошел Даник.

– Что там? – спросил Леня, борясь с тошнотой.

– Ничего, – Камалов тяжело дышал. – Мы несколько раз ныряли. Дно как дно.

Ленька отвернулся, кусая губы. Он не знал, как объяснить то, что видел, но был уверен, что ему не показалось. На дне Чернавы лежали человеческие кости.

После криков о, якобы, найденных на дне костях, многим дачником расхотелось купаться. Мамочки увели детей, кто-то уже пожаловался председателю, и Николай Петрович, конечно, обещал вызвать водолазов и со всем разобраться. Всем было ясно, что его обещаниям веры нет ни на грош, но дачники подуспокоились. Ванька Ухов свернул волейбол и позвал девушек жарить шашлыки на даче. Только Женька Милова осталась на пляже. Она, босая, спокойно бродила по мелководью. Ледяные волны Чернавы лизали ей щиколотки.

– А ты не боишься, что утопленники за пятки схватят? – спросил Даник насмешливо.

– Не-а. Я своя, меня не тронут, – Женька поджала одну ногу, как цапля. – Ты правда веришь, что там лежит чей-то череп?

– Да, – немного подумав, сказал Даник. – Ленька не стал бы врать.

Подул ветер, срывая листья с низко склоненных ветвей ивы. Рябь побежала по темному зеркалу реки. Женька вышла на берег, шлепая босыми пятками и фыркая от холода.

– Хочешь, сумку тебе донесу? – вызвался вдруг Даник, впервые за все время, что ходил на пляж.

– Да не, она же не весит ничего, – пожала острыми плечиками Женька. – Можешь просто так меня проводить.

Даника не пришлось уговаривать.

Солнце зашло, густой, непроглядный туман лег на деревню. Дома, заборы и деревья превратились в смутные силуэты. По очертаниям трудно было понять, чья это изба. Только горячие квадраты окон давали немного света. В воздухе стояла мокрая взвесь капель, словно облако легко на деревню и затопило ее целиком.

– А чего ты в тельняшке все время? – спросил Даник.

Женя молча, пристально посмотрела на Даника, словно спрашивая: "Можно тебе доверять? Не подведешь?" Потом развернулась и подняла тельняшку до лопаток. Даник нервно сглотнул кислую слюну и сразу отвел глаза. Вся спина у Женьки была покрыта белыми рубцами, длинными и тонкими, как рыбьи кости.

– Батька постарался, – сказала она, опустила тельняшку и как ни в чем не бывало пошла дальше, зябко поджимая босые ноги.

– За что он тебя так? – неловко спросил Даник.

– Потому что сволочь он, – глаза у Женьки сверкнули в сумраке, как у разъяренной кошки. – Ему нравится, когда людям страшно. А мать – трус. Я бы и братика у них забрала, но мне восемнадцати нет, несовершеннолетняя.

Какое-то время они шли молча. В кустах пели кузнечики.

– Ты тоже стесняешься купаться, потому что у тебя какие-то шрамы? – наконец, спросила Женька.

– Нет. Я просто тощий. А шрам у меня только от аппендицита остался.

Даник закатал футболку и позволил пощупать белый рубец на впалом животе. Женька хихикнула. Дальше она шла, насвистывая веселую песенку. Даник кроссовком сбивал цветочные головы мальв, смотрел себе под ноги и улыбался.

Снаружи дом Женькиной бабушки был кос на один бок и опирался на вбитый в землю деревянный столб, как на клюку. Наверное, его подмывала река, когда весной вода Чернавы поднималась высоко. Избушка Глафиры Петровны стояла к реке ближе, чем у других деревенских. Зато внутри оказалось довольно уютно. На печи грелся эмалированный чайник, с потолочных балок свисали связки чеснока и колготки с репчатым луком. Женькин закуток отгораживал от бабушкиной половины массивный гардероб. На стенах висели черно-белые фотографии и дореволюционные портретики.

Пока Даник с любопытством озирался, хозяйка дома торжественно выплыла навстречу гостю.

– Женечка, ты что, жениха привела? – проворковала Глафира Петровна.

Она редко выходила из дома, Даник почти не замечал ее в деревне. Наверное, ей хватало сада с кустами диких роз, гераней в керамических горшочках и маленькой избы со стенами, увешанными старинными портретами. Иногда ее можно было заметить в кресле-качалке на крыльце. Глафира Петровна никого сегодня не ждала и не собиралась выходить, но все равно надела вечернее бархатное платье, закрутила седые волосики в тугой пучок на голове и подвела брови.

– Здрасьте, – Даник изобразил самую доброжелательную улыбку, на какую только был способен, и получил в ответ одобрительный кивок.

– Что в деревне новенького, деточки?

– В речке череп видели, – Женька с ногами забралась в торжественное старомодное кресло. – Вроде как на дне лежит.

– А мертвецы по домам не ходят еще? – живо заинтересовалась Глафира Петровна.

– Не. Косточки смирные, лежат-молчат, – Женя пошевелила грязными пальцами ног.

Данику стало зябко, будто за шиворот ему бросили живую лягушку. Он никак не мог привыкнуть к тому, что местные говорят о всяких духах и русалках, не различая правду и выдумки. Для них, казалось, мир леших и водяных был таким же реальным, как автобусная остановка, город Горький и связывающий их дряхлый ЛиАЗ. По выходным приезжают дачники – пускай. Из леса захаживают белоглазые соседи – что ж, и с ними ужиться можно. Против воли, Даник и сам перенимал правила, которым деревенские следовали веками.

– Это из-за раскопа? – спросил он. – Поп ходит по деревне и ругается, что археологи тревожат мертвых.

– Славный у тебя жених, Женечка. Сообразительный, – благосклонно улыбнулась старуха. – Выбирай, кого слушаешь, мальчик. Ты умненький, тебя обмануть легко. Отец Павел сам обычаев не знает, а других учит.

– Так археологи ни при чем? – теперь Даник совсем ничего не понимал.

– При чем, ни при чем… Профессор Терехов, конечно, дурак дураком, а вот его жена Оля побольше многих знает. Если она не против, чтобы у камней копать, значит, ничего дурного от экспедиции не будет.

Даник сцепил пальцы в замок. Не хватало деревянного оберега, химического карандаша, хоть чашки – словом, чего-то, что он смог бы крутить в руках, пока думает. Ленькин папа – дурак? Ленькина мама дала добро на раскоп, поэтому все будет хорошо? Так косточки правда лежали на дне реки или привиделись другу из-за солнечного удара?

Глафира Петровна оставила молодежь в доме, вышла на крыльцо и привычно устроилась в качалке, но дверь закрывать не стала. В желтом электрическом свете старушка в кресле отбрасывала странную тень, напоминающую моллюска в раковине.

– Я ничего не понял, – тихонько признался Даник. – Что имеет в виду твоя бабушка?

– Она думает, когда из-за раскопа мертвые начнут возвращаться, будет хорошо, – язвительно усмехнулась Женька. – Она собственных миленьких ждет. Думаешь, чего она наряжается и физиономию красит?