Екатерина Пронина – Соседи (страница 12)

– Не нужно за мной присматривать! – Алесь, минуя мать, посмотрел прямо на отчима. – Подождите, здесь же дом, огород. Кабачки, вон, поливать надо. Если дядя Родя приезжает по выходным, а мама в санатории, то кто будет за дачей смотреть?

Лицо отчима сделалось задумчивым и удивленным. Диковатый, молчаливый пасынок впервые назвал его “дядей Родей” – прежде Алесь вообще избегал хоть как-то к нему обращаться.

– Просто оставьте меня на даче! Я здесь все умею!

– Ну, смотри, – потирая бритую голову, с непонятным выражением сказал отчим.

И Алесь снова зажил, как маленький мужичок, хозяин. Он легко управлялся с домом. Электричество и телефон советская власть провела, а вот за водой приходилось ходить на колонку. За раз Алесь мог утащить два маленьких ведра или одно, но большое. Топить печь и рубить дрова он уже умел. У бабки в Яблоневом тоже не было газа. На огороде отчим колышками разметил грядки моркови, свеклы и редиса и обтянул пленкой маленькую теплицу под огурцы. Рядом раскинули вездесущие плети кабачки. Только они-то здесь и росли хорошо.

Единственным соседом Алеся был дядя Захар, бывший тракторист с искалеченной рукой, который жил в "Краснополье" с престарелой матерью. Они были людьми мирными и славными, никому не причиняли вреда и даже мышей не травили и не били лопатой, а выкидывали за околицу. Бледная, почти прозрачная старушка выходила на двор подышать воздухом только ранним утром и поздним вечером, когда не мучила дневная жара. Дядя Захар одной рукой носил тяжелое ведро с колонки и легко управлялся с рубанком и топором. Он даже сам крутил из газеты папироски ловкими пальцами, черными от табака.

Однорукий хозяин не мог толком работать в огороде, поэтому на его участке росли только плодовые деревья: вишня, груша, несколько диких яблонь с мелкими, кислыми ранетками. Зато в окнах всегда горел теплый желтый свет. Эту дачу было видно издалека. Заблудившись впотьмах, Алесь каждый раз выходил на ее свет, поэтому темно-зеленая низенькая дача казалась ему особенно милой и славной. Как будто там жили дальние, почти незнакомые, но все равно любящие его родственники.

Вот только жутковато было одному, без собаки, засыпать в темном доме, когда за окнами что-то тоскливо выло и скребло когтями в калитку.

– Это псы дикие расплодились, – понимающе сказал Ленька, расчесывая комариный укус на коленке. – Одно время в деревне жил охотник, который держал в клетках волчат, лисят, медвежат даже. Звери после его смерти разбежались все, а через год стали появляться полукровки. Вроде как смесь домашних собак и волков, огромные, шерсть дыбом, глаза горят.

– Полуволки – это хуже всего, – согласился Алесь. – И огня не боятся, и людей не любят.

– Мне вообще в Краснополье не по себе, – признался Леня. – На дачах ничего, все люди как люди. А в старую деревню войдешь, и аж мороз по коже.

Он показал загорелую руку, по которой бегали мурашки. На губах у него при этом сверкала улыбка. Алесь согласился. Рассказывать страшилки, сидя на залитом солнцем чердаке, было очень приятно.

– Соседей бояться глупо, – сказал Даник снисходительно. – Белый день, все на виду. Что они тебе сделают?

Он устроился на верхней ступеньке лестницы, ведущей на чердак, свесив ноги в проем, и крутил за гриву деревянного коня, которого взял, невесть откуда. У него были беспокойные руки художника, ему постоянно требовалось что-то развинчивать, отколупывать, собирать.

“Нервная натура, – подумал Алесь язвительно. – Вечно ему надо влезть в разговор!”

– Тебе не пора возвращаться в Горький? – угрюмо спросил он.

– Не пора, – Даник показал язык. – Я птичка вольная, летаю, где хочу.

– Нет, правда, тебя мама еще не потеряла? – вклинился Ленька. – Ты ей хоть раз позвонил?

– Нет, – Даник отложил деревянную лошадку и сцепил руки в замок. – Какая разница? Мамаша все равно надеялась, что я свалю на все лето в гастроли вместе с театром. Но меня не отпустили в школе, Шуба не подписала разрешение, потому что я не пионер.

Алесь смутился. Теперь он понял, почему Камалов приехал в гости даже без теплого свитера. От темного цыганского взгляда стало бы не по себе и бесчувственному пню, но Ленька оказался непрошибаемым.

– Что значит “какая разница”? – начал он тоном прилежного старосты. – Ты, получается, убежал из дома?

– Получается.

– Так тебя, может, уже с милицией ищут! Получается, мы тебя скрываем. Ты же подводишь меня, подводишь моих родителей…

Даник коротко рассмеялся, глядя на собственные руки с тонкими, нервными пальцами.

– Это не смешно, – отрезал Ленька. – Ты должен сегодня же позвонить матери. А завтра мой отец может подбросить тебя на машине до Горького.

– Спасибо, на автобусе доберусь.

Алесь вдруг понял, что не будет рад, если Камалов уедет. Не сейчас, когда он наконец-то стал похож на человека. Даник, казалось, перестал играть привычную роль. Лицо сделалось злым, губы побелели. Несколько раз он подергивал плечами, будто решался на что-то. Неожиданно для себя, Алесь сказал:

– Лень, это не твое дело. Что ты, в самом деле, как курица-наседка?

Потом он посмотрел на Даника – злого, взъерошенного, с дергающимися углами рта, готового сорваться с места. И добавил:

– Перебирайся сюда, если хочешь. Мне как раз страшновато в доме одному, а отчим приезжает только по субботам. Можешь занять чердак.

Камалов провел пальцами по лицу, словно убирал невидимую паутинку – раньше Алесь уже видел, что он таким образом смахивает с себя образ, когда репетирует. Через миг на губах Даника уже играла обыкновенная для него снисходительная улыбка.

К вечеру, когда Камалов притащил на чердак несколько одеял и свил себе гнездо на тахте, Алесь позвал его вместе чистить картошку к ужину. Они сели прямо на крыльцо, нагретое за день и теплое до сих пор. Даник закатал рукава слишком большой для него рубашки из шкафа Родиона Григорьевича и спросил, жмурясь на красное закатное солнце:

– Мне давно интересно, почему ты переехал из Беларуси?

И Алесь, наконец, рассказал свою историю.

Глава 6. Раскоп

Июнь перевалил за половину. Ребятам нечем было заняться, и они целыми днями болтались по поселку, думая, к чему бы себя приложить. Жара наводила на них лень и скуку. Каждое утро они ходили купаться, пока не обгорели до красноты. Леньке досталось больше всех: через два дня на пляже у него поднялась температура, а кожа с плеч теперь облезала хлопьями. Даник нашел где-то велосипед с кривой камерой, прикатил на двор и торжественно пообещал отремонтировать, но с тех пор не притрагивался к ржавому уроду. Алесь разбил стекло в бинокле отчима, уронив его из чердачного окна. Больше ничего интересного не происходило.

Тогда Ленька взял дело в свои руки и предложил сходить в лес за грибами. Никто из пацанов не знал дорожек, поэтому сначала они топтались по проторенному пути, где дачники давно посрезали все подосиновики и лисички.

Дальше тропинка вела в густой сосновый бор. Путь здесь устилали мягкие сухие иголки, а морщинистые, кривые корни вздувались под землей, как вены на теле старика. Мягкая тишина обволокла ребят, когда они ступили под тень ветвей. Птиц почти не было слышно, шаги людей и голоса тонули в бору, будто их ловила мягкая паутина, шалью свисающая тут и там. Остро пахло смолой. В корнях сосен нашлись лисички.

Ленька склонился было к грибам, когда из кустов раздался пронзительный хохот. Он резко отдернул руку и обернулся, чтобы узнать, кто из друзей решил пошутить. Но Даник и Алесь тоже удивленно озирались.

– Может, птица? – Даник поднял бровь. Всем видом он старался показать, что ничуть не боится.

В тот же миг за деревьями мелькнул чей-то силуэт и зашелестели удаляющиеся шаги.

– Пойдемте обратно, а? – попросил Алесь.

– И даже грибов не наберем? – спросил Камалов нарочито пренебрежительно. – Брось, просто местные шутят, наверное.

– Мне тоже это не нравится, – Ленька нахмурился. – Если шутят, то как-то не смешно.

Даник закатил глаза – мол, подчиняюсь решению большинства. Но на лице его при этом промелькнуло облегчение. Без споров ребята пошли обратно по собственным следам, оставленным на ковре мха. Двигались быстро, не оборачиваясь, без шуток и разговоров. Густая тишина обступала их. Всю дорогу Леньке казалось, что за ними кто-то следит.

На опушке собирала в плетеный короб орехи тетка Тамара. Из-за накрученных на голову платков она казалась горбатой, как верблюд. При виде ребят она приветливо улыбнулась и помахала рукой.

– Это вы смеялись в кустах? – в лоб спросил Ленька.

– В кустах смеялась? Нет, – медленно сказала она. – Наверное, Хохотун шалит.

С первого взгляда непонятно было, сколько Тамаре лет. Она одевалась, как старуха, в длинные юбки и вязаные кацавейки, обувала уродливые галоши и повязывала голову платком. Но спокойное, правильное лицо с прямым носом и маленьким нервным ртом, выглядело совсем юным.

– Носишь мой подарок? – строго спросила Тамара, посмотрев на Даника. – Носи. Добрая вещь от зла укроет.

– Тогда кто это был, если не вы? – Ленька настороженно всмотрелся в чащу, но зеленый покров был тих.

– Ай, не в лесу об этом говорить! Пойдемте-ка в гости, дети, хоть чаем вас напою.

Тамара жила одна. Все, что она любила, это складывать фигурки из газет и вырезать игрушки из дерева. Маленькими деревянные и бумажными зверями и человечками был заставлен весь ее дом. Избу Тамары нельзя было спутать с другими. Ее крыльцо украшали медвежонок, грубо вырезанный из чурбана, и ворон, сложивший деревянные крылья. Другие игрушки, поменьше, смотрели на проходящих мимо людей с подоконника.