Екатерина Нечаева – На другой стороне лжи. Роман (страница 3)

Дольше всех возле Лидии Ивановны задержалась барышня, сотрясавшая воздух и кулачками, и стремлением донести до народа некую истинную мысль о лжи. Барышня сетовала на то, что у неё нет интернета и что ей негде писать свои мысли, и потому она вынуждена украсть несколько минут у Лидии Ивановны. Совершив кражу общей ценностью в шесть с гаком минут, она бочком продвинулась к выходу, выскользнула в щель и, манерно обернувшись, прикрыла дверь с другой стороны. Полы длинной коричневой юбки в крупную складку придавило, и в щели ещё раз мелькнул фиолетовый пиджачок, накинутый на жёлтую блузу тяжёлого шёлка, последним в проёме закрываемой двери скрылось жабо, после чего воровка времени с трясущимися кулачками и вызывающим нарядом канула восвояси. Остальные ушли сразу, пообещав быть через неделю, и снова незаметно исчез крепкий мускулистый парень невысокого роста в до одури начищенных ботинках, тёмно-синих классических брюках и пиджаке, надетом на обтягивающую накаченное тело светлую футболку.

Лида не заметила, как присела в кресло, соседствующее с тем, где чуть ранее сидел крепыш, окинула зал взглядом, анализируя, как всё прошло, и вдруг увидела растущий за окном молодой тополь. Она удивилась – не впервой проводит свои собрания здесь, но тополь… Его она видела впервые. Или…? Нет, точно раньше не видела! Точёные упругие ветви, пробивая себе дорогу к небу, были прямы и бескомпромиссны, идеально ровный ствол ждал объятий подрастающей рядом берёзки, чудно выгибающей свои девственные пальчики, нервно вздрагивающие от порывов ветра. Неподвижное небо дышало спокойствием, синея во всю ширь огромных окон и сливаясь с синевой зала. Последний день зимы, случающийся один раз в четыре года, подарил ощущение новизны мира, подкинув трепетную историю зарождающейся любви между тополем и берёзой. Лидия Ивановна нехотя бросила взгляд на кресло, в котором сидел «казачок», вздрогнула, улыбнулась, снова вздрогнула, вспомнив, что завтра, в воскресенье, должна состояться запланированная несколько дней назад поездка к отцу.

***

Егор выскользнул из аудитории, просочился мимо охранника, шмыгнул вдоль стоянки и, пряча лицо от налетавшего порывами жгучего февральского ветра, подбежал к видавшему виды опельку. Спрятавшись внутри машины, он потёр руки и повернул ключ зажигания.

С первого раза машина не завелась. Егор чертыхнулся, стукнул кулаком по рулю, оглянулся. Дурацкая привычка оглядываться преследовала его с детского дома, куда он попал после смерти родителей, сгоревших вместе с роскошной дачей в разгар черёмухового кипения. Двоюродная бабка больше года обивала пороги разных приёмных, но и этого времени хватило, чтобы одинаково возненавидеть копошащуюся с документами бабулю и детдом в полном его объёме. Мир упорно не принимал Егора: издевательства сверстников над тщедушным лупоглазым подростком, окрики воспитателей, виноватые бабкины глаза, склоки с участковым после выхода из нависших над жизнью стен, соседи по подъезду, считавшие его вором и хулиганом. Счастливая беззаботная жизнь с родителями канула в вечность и стала чем-то вроде сна, над которым, как над пепелищем, раскинули свои почерневшие скукоженные ветви обожжённые черёмухи.

После второй попытки машина уркнула, дёрнулась и… заглохла.

– Да твою ж мать! – выругался Егор. – Ублюдок! Продал кусок металлолома… Ну, давай же, давай! За что деньги плочены?

На третий раз, как в сказке, опелёк поддался уговорам и ровно затарахтел. Егор включил печку и стал ждать. Зачем? Он и сам пока не знал, но неоднозначные чувства не давали покоя и заставляли его быть не тем, кем он считал себя на самом деле. Или наоборот – давали возможность быть самим собой? Егор не мог с этим разобраться и постоянно натыкался на тупики собственных мыслей.

По салону растеклось приятное тепло, Егор постепенно успокоился и более не чертыхался на того, кто продал ему подешёвке неказистую машину, не поддающуюся никакому ремонту.

Минул обед. Часы отчеканили два часа с четвертью. Ненавидимая им за смелый ум и за способность аргументировать любые выпады оппонентов, притягивающая играющим в разных тональностях голосом и необъяснимо стойкой хрупкостью женщина ещё не вышла, но Егор знал, что её появления можно ждать час, а то и больше. Она никогда не спешила после своих занятий. Иногда ему казалось, что она вообще никогда никуда не спешила, что время живёт внутри неё, а не она во времени. В такие минуты его охватывало отчаяние, и он не понимал, чего хочет больше: затащить её в постель или убить.

***

Лида неторопливо спустилась на первый этаж, взяла в гардеробе светлую а-ля мутоновую шубку с аккуратным небольшим капюшоном и огромными карманами, поблагодарила гардеробщицу и, облачившись, вышла на пышущую солнцем улицу. Прогулки прочно вошли в жизнь сорокачетырёхлетней женщины, а потому её ждал привычный пеший маршрут в три квартала.

В воздухе разливалась предвесенняя благодать. Порывы ветра стихли, над городом зависла парочка ленивых мелких облачков, но на северо-западе недружно скучилась серая масса, раздумывающая, нарушить или нет небесно-голубую идиллию.

Солнце слепило. Чуть не проморгав объект своего вожделения, Егор встрепенулся. Шуба цвета топлёного молока мелькнула среди многочисленной праздной толпы и скрылась за поворотом. Егор не поехал за женщиной. Он знал, где она живёт. Знал, что любит гулять вечером по набережной. Знал, где она обедает. Знал про её уединённый образ жизни. Ему казалось, что он знал о ней всё, а потому сегодня хватило и того, что она, покинув здание, пошла в сторону дома; всё равно пока никакого плана у него не созрело. К тому же – ещё была Ирка, с которой он тоже не знал, что делать.

***

Квартира-студия Лиды, спроектированная по личному чертежу, напоминала её шубку: скромная кухня-капюшон, втиснутая между туалетной комнатой и стеной балкона, выполненная в тёплых молочных тонах удлинённая комната и свободные рукава утеплённого балкона, уходящего от двери вправо и влево примерно на одинаковые расстояния. Высокие потолки, вызывая иллюзию пространства, зрительно делали квартиру больше. Ничего лишнего здесь не было. Не было даже привычного многим коридора – огромный шкаф съел его во время ремонта, и, перешагивая порог, Лида каждый раз оказывалась «сразу вся» дома и чувствовала, как время обретает пульс и воспринимается по-иному, словно её дом – это другое измерение, где все течения, законы и образы сформировались вне всего, что существовало за его пределами. Женщина, как только переехала сюда, стала ловить себя на мысли, что не воспринимает время, которое провела вне этих стен. Иногда ей казалось, что там, за пределами её квартиры, времени не было вообще. Дом стал её крепостью, опорой, обителью, спасением от безвременья.

– Здравствуй, милый дом, – певучие звуки мягкими горошками рассыпались по светлому паркетному полу. – Как ты, родной?

Лёгкий взмах руки, поглаживание чуть шероховатой стены, от которой начинал свой путь стеллаж с книгами. Взгляд в окно. Оглушающая тишина. Хорошо. Хорошо просто так, без причин и следствий. Хорошо там, где ты есть, потому что в другом месте в этот момент тебя нет и вся твоя вселенная сосредоточена здесь. Сейчас главное – ни о чём не думать. Максимально расслабиться и отдохнуть от плодотворного общения. Нет, она не устала, невозможно устать от того, что искренне любишь, что отвечает запросам людей и приносит удовлетворение и ей лично, но по опыту Лида знала, что необходимо отдохнуть, чтобы однажды не перегореть. Ниочёмный сериал, не требующий вникания, или любовный роман, легкомысленный, как итальянское вино, – обычные вещи после лекций. Иногда эти вещи замечательно совмещались.

Лида, бросив довольный взгляд на существующий в её доме порядок, растянулась на таком же светлом, как всё остальное, диване, спинка которого была обращена к шкафу и кухне и создавала видимость коридора, ткнула в кнопку пульта от телевизора и взяла со стеллажа, возвышающегося справа, книжицу. Ей нравилась её жизнь, бесконфликтная и свободная. И нравился её возраст. Ещё немного, и сорок пять – прекрасная пора! Выглядеть можно в два раза моложе, а опыта и знаний хоть отбавляй. Хлебнув несчастий полной ложкой до тридцати, она ценила то, что было у неё сейчас, и мало кого пускала в свою жизнь. Даже вещи, безмолвные для многих, очень избранно допускались в совместное с ней существование. Минимализм во всём поддерживал и давал ощущение свободы.

Это касалось и фотографий, и картин, коими не изобиловали стены. Над рабочим столом, комфортно устроившимся в углу квартирки, справа от входа на балкон, висела одна-единственная, чёрно-белая. С неё добрыми до боли глазами смотрела серьёзная девушка, как две капли воды похожая на Лиду.

***

Звонок раздался внезапно и вывел её, прикорнувшую перед телевизором с так и не открытой книгой, из полузабытья. Сумерки успели опутать стены, ватно распластались по паркету, сплели паутину на потолке. Не сразу сообразив, что телефон лежит в кармане шубы, Лида сначала привычно пошарила на передвижном журнальном столике, потом не спеша поднялась и прошлёпала к четырёхстворчатому зеркальному шкафу. Олицетворяя собой современность, он был завуалированным другим миром, поглотившим в себя гардероб, полки, шкафчики, ларцы, ларчики. В центре шкафа стояло старое кресло, купленное на аукционе, а в одном из ларцов хранился любимый бабушкин платок и нательный оловянный крестик, якобы приданный Лидии при крещении. По мнению Юлечки, давней славной подруги, в шкафу можно было жить, не отказывая себе в удобствах, если, конечно, прорубить петровское окно в соседнее, туалетное, помещение, отделявшее жадный шкаф от отвоевавшей себе мизерное местечко на этой планете кухоньки со встроенным мини-холодильником и полным отсутствием духовки.