Екатерина Насута – Ведьмы.Ру 3 (страница 82)

— Страшно. Я ж живой человек, — проворчал он. — А ты пугаешь аль убить собираешься?

— А за что тебя карать-то? — девица явно не поняла. — Вины за собой ты не ведаешь, да и я не чую. Так… горечь поверженных, боль павших, но то бывает. Это, пожалуй, заберу. Лишнее оно тебе.

Белыми крылами взлетели руки, рассыпая серебристое снежное крошево. И касаясь кожи оно таяло, оставляя серебристые капли-потёки. Капельки собирались этакими ртутными лужицами. А те темнели прямо на глазах, превращаясь уже то ли в пепел, то ли в прах. И прах летел под ноги.

Дышать становилось легче.

Нет, Наум Егорович и прежде не жаловался, потому что дурное это дело — жалобы с нытьем. Но вот теперь чувствовал — отпускало. Что-то там, внутри, в глубине. Непонятное. Такое, о чём и сам не знал, но догадывался. Камень на душе, хоть и не видим, да чуется.

— Была б за тобой дурная смерть, тогда да… тогда уж извини, могла б душа потребовать справедливости, а я б не отказала.

— Дурная — это какая?

— Это… да как вот объяснить… здесь таких много. Ходят души неупокоённые, взывают о справедливости. Хочешь поглядеть?

— Сестрица, ты…

— Не бойся, братец, — она покачала головой. — Не обижу твоего друга. Покажу. Мир переменился. И мне в нём жить. А ещё муж мой, чуется, той же породы, что и приятель твой.

— А ты и замуж вышла? Что-то про свадьбу не слыхал…

— Так не играли. Не успели. Я вот только-только сподобилась… пойдём? — она протянула руку Науму Егоровичу и тот поглядел на Женьку.

А Женька сказал:

— Сам гляди. Если сказала Калина, что не причинит вреда, то так оно и будет. Но вот что она тебе покажет… тут не всякий способен выдержать.

Наум Егорович хмыкнул.

— Мне случалось всякого повидать. Так что погляжу.

Пальцы у неё были полупрозрачными.

— Не холодно ли тебе? — усмехнулись алые губы.

— Ещё добавь «красна девица»… — буркнул Наум Егорович и спохватился. Кто её, нечисть, знает. Ещё обидится.

Но нет.

Рассмеялась весело так.

— Не добавлю. Это у меня дядюшка любит с девицами играться. Тот ещё затейник. Но сила моя такова, что живым подле тяжко. Особенно, когда сердце пустое. Пустое сердце легко заморозить. Когда огня нет или еле теплится.

— А в моём, стало быть, есть?

Идти босиком по снегу — так себе затея. Главное, что снег вполне себе натуральный такой. Вон, похрустывает, ломаясь, корочка наста. И сам снежок скрипит, стонет, щетинится морозными иглами. Но в то же время и терпимо.

— Есть. Сам-то знаешь… супругу любишь?

— Люблю.

— И она тебя, — серьёзно ответила Калина Врановна. — Вот тебе и огонь. Дети опять же. Ты их любишь. И они тебе отвечают. Вот ещё огонь. Родители твои. Братья и сёстры, коль есть. Другая родня. Служба твоя. И дружба. Жизнь опять же любишь такую, какая выпала, хоть и не всегда проста.

Дверь появляется из-под крыла вьюги. И стоит коснуться и отворяется она. А вьюга слегка утихает. Они снова оказываются за порогом.

— Человек не сам по себе существует. Он к миру многими нитями привязан. Оборви одну и ничего-то не изменится. А если десять? Или сто? И связь ослабнет, а сердце опустеет.

Женька держался рядом.

Коридор…

Такой, как прежде. Или нет? Сперва даже показалось, что двоится в глазах, расплывается. Но нет, это два коридора, один будто нарисованный в воздухе, другой — настоящий. И обе картинки вроде бы одно, но как-то существуют по отдельности.

— А мир, человек, пустоты не терпит. И люди тоже. Вот и спешат её заполнить, правда, обычно, хватают, что придётся. Кто пить начинает, кто дурить. А кто и зло творить.

Звучало… ну как на каком-нибудь тренинге о выборе пути или прокачке кармы. Хотя, когда тебе эти банальности говорит существо, которое человеком по сути своей не является, то и воспринимаешь их всё-таки иначе.

— Да и много тварей найдётся, которые рады будут пустоту собой заполнить. Верно, братец?

— Верно, — откликнулся Женек. — Это ты нас на границе держишь?

— На ней.

— А что за граница? — Наум Егорович крутил головой. В одном коридоре охранники-санитары суетятся, тащат какие-то коробки и коробищи. Свитки проводов. Вон тот, здоровый, пыхтит и волочёт круглый прибор, который даже в руках его продолжает подмигивать огоньками.

А во втором стоит девушка. Худенькая такая, глазастенькая и с волосами короткими, которые торчат, что пёрышки у мокрого воробья. И сама-то она на воробья похожа.

За ней — паренек с реденькими усиками.

И ещё одна девушка.

И…

— Долго я спала, — произнесла Калина Врановна. — Если люди про меня позабыли. И про род мой. Неужто и вправду, воин, ничего-то про Ягинью не слыхал?

— Ну… про Ягу слыхал. Баба-Яга, костяная нога… избушка у неё ещё. На курьих лапах. Стоит, ворочается. К лесу задом, ко мне передом. Как-то вот так. Извини, если что, не хотел обидеть.

Смех её становится звонким.

А вот мертвецов — Наум Егорович как-то сразу понял, что и девчонка эта, и парнишка, и остальные мертвы — прибывало. Какой-то бритоголовый мрачный тип, которому скорее в охране место, встал поперёк коридора. И прижалась к нему пухленькая женщина в белом лабораторном халате. У стены топтался охранник, с виду такой, среднестатистический обыкновенный мужичок, который, кажется, вовсе не понимал, где находится.

Хотя и сам Наум Егорович не особо понимал.

— Нога у меня и вправду костяная, — Калина Врановна потянула за штанину. — Показать?

Полный одутловатый мужчина в халате, наброшенном на пижаму, крутил головой.

— Так поверю…

— Хранительницы они, — Женька отступил к стене, давая место мертвецам. — Стоят на страже меж миром живых и мёртвых. И дом у них не на лес глядит, а на один из миров. Войти в него легко, а вот выйти — не всякий сумеет. С женой и подавно. Где ты, сестрица, богатыря взяла-то?

— Где взяла, там уж нет. Свезло… случай. Или нет?

— Ведьмин дар пробуждается. И источник.

— Значит, не случай, а судьба. Хорошо… верно братец сказал. Стоит мой дом и тут, и там. И я с ним. Оттого я и живая, и нет. Оттого и многое могу, но многое мне, из того, что людям обычным можно, не позволено. Смерти у меня нет, но и живая я лишь пока рядом тот, кто со мной жизнью поделиться готов.

Охранник выдохнул и перекрестился.

А женщина в халате поморщилась и протянула руку, пытаясь коснуться проползающих мимо санитаров. Те, гружёные огромным шкафом, прикосновения и не заметили.

Миры были разными.

— Подарочек мой тут? — Калина Врановна протянула сложенные горстью ладони. И Женька ссыпал в них бусины. — Вот и славно… крови, правда, капля… пожалел, братец?

— Да не то, чтобы. Просто поговорить решил. А кабы не захотела, с чего мне кровь лить-то?

— И то верно. Но теперь-то дашь?

— Зачем? — уточнил Наум Егорович.

— Кровь живая. А они мёртвые. И граница держит. Но коль найдётся кто, кому жизни не жаль отдать, то и они вернутся. Ненадолго, человек, но им хватит, чтобы суд свой свершить.

Мёртвые, которые пойдут гулять по здешним коридорам?

Стоило представить, и даже у Наума Егоровича волосы на голове зашевелились.

— Погоди, сестрица…