Екатерина Насута – Ведьмы.Ру 3 (страница 66)

— Нет. Но не обращай внимания. Я даже по нашим меркам странный. А язык довольно простой. Главное, чтоб слух имелся.

Слух у Наума Егоровича имелся. Даже такой, что матушка в своё время долго маялась, выбирая, чем же ему заниматься, скрипкой или народными танцами.

Наум Егорович, вспомнив попытку совладать с инструментом, вздрогнул.

— Болит? Могу ещё заговорить.

— Да не, нормально всё. Чутка чешется и только. Скрипку вспомнил.

— Что, тоже пришлось?

— Дважды. Отец не выдержал. Сказал, что он лучше сам на танцы меня водить станет, чем это вот слушать. А ты?

— Пришлось. Матушка полагала, что игра на скрипке не только способствует развитию слуха, но и дисциплинирует.

Судя по всему, скрипка не оправдала возложенные на неё надежды.

— На вот, вытри, а то чуть подкравливает за ухом, — Женька протянул платок и прислушался. — Чуешь? Сила поулеглась. Та, нижняя. И это, мой друг, нехорошо… очень нехорошо. Кстати, сделай одухотворённое лицо. К нам гости.

И спешно вытянулся на кровати, дёрнув на себя одеяльце.

Теперь и Наум Егорович услышал шаги. А немота в ухе с глухотой вместе отступили. Он хотел было лечь, но потом передумал и, сдёрнув одеяло с кровати, спешно в него завернулся. Он аккурат успел встать и простереть руку к двери, когда та открылась, пропуская не одного доктора, но целую комиссию со Львом Евгеньевичем во главе.

— Доброго дня! — радостно произнёс Лев Евгеньевич и бровями пошевелил, будто намекая на нечто этакое, то ли тайное, то ли глубоко неприличное.

А может, всё и сразу.

— Доброго ли, — Наум Егорович ответил ему взглядом прямым и честным. — Я хочу заявить протест!

— Да неужели? И против чего протестуете?

— Против притеснения мышиного народа, — он попридержал одеяло, которое норовило сползти, несколько сбивая градус торжественности. — Понимаете, я лежал и думал, и думал, и думал…

— Это вы зря, конечно, — пробормотал здоровенный санитар в стороночку. Но стоило глянуть на него, как смолк и смутился.

— Веками человеческая и мышиная цивилизации развивались бок о бок! Мы ведь давние соседи по планете! А соседи должны жить мирно! Так отчего же мы позволяем себе этот геноцид⁈

Взгляды, которыми обменялись санитары, явно намекали, что особо буйствовать не стоит.

— Вы только подумайте, Лев Евгеньевич! Год за годом, век за веком люди убивали мышей! Упорно. Изощренно. Постоянно изобретая всё новые и новые способы! Разве это справедливо?

— Конечно, нет! — поспешил заверить Лев Евгеньевич. — И меня радует, что нашёлся человек, который затронул эту проблему, который не остался равнодушен. Мы должны всё обсудить. И с вашим соседом тоже.

— А с ним зачем? Он в мышах не разбирается.

— Да, конечно. Но вам в вашей борьбе за справедливость понадобятся соратники.

Санитарам приходилось держать лицо. И ребята искренне старались. Наум Егорович им даже где-то сочувствовал. Он бы вот точно не смог изображать такую вежливую заинтересованность.

— И потому, уверен, мы должна начинать с малого… пройдёмте.

— Куда?

— Недалеко. К первому корпусу.

— Там же ничего не работает?

— Уже работает… протянули резервное питание, поэтому не стоит переживать. Да и внизу всё и без того спокойно было.

— А зачем нам вниз? — осведомился Наум Егорович, на всякий случай делая шажок к окну. Пусть и с решеткой, но какой-никакой выход на свободу.

— Как зачем? Там ведь оборудование. Лаборатория. Вы же хотели поработать в лаборатории. Вот и предоставится возможность. Мне крайне необходима ваша консультация.

— Тогда ладно, — что-то подсказывало, что даже если Наум Егорович откажется, его всё равно отведут. — Проконсультирую. Но вы-то сам, что думаете о мышах?

— Эй ты, вставай, — санитар сдёрнул одеяло с Женьки. Вот если бы Наум Егорович не знал, он бы поверил этому испуганному взгляду. Женька втянул голову в плечи и тоненько сказал:

— Выпустите меня! Немедленно! Я буду жаловаться!

— Будешь, будешь… — буркнул санитар, поднимая его за шкирку. — Мышиному императору.

— Пи… — донеслось откуда-то из угла крайне возмущённое. И Наум Егорович с удивлением отметил, что прекрасно понял: случившееся будет доложено тому самому императору.

И жалоба тоже.

И неуважительное к его особе отношение.

Зря они, конечно. Может, он и мышиный, но ведь император же. К императорам надо относится с почтением.

— Давайте, вперёд… — Женьку подтолкнули к Науму Егоровичу. — И поторапливайтесь, у нас работы много…

Лужайка у дома была тиха и зелена. Ну и в целом со вчерашнего дня мало что изменилось. Разве что бросился в глаза огромный грузовик, который, нарушив правила, подогнали к первому бараку. Двери кузова были распахнуты и в них то ли пытались всунуть какую-то хреновину, то ли наоборот, вытащить.

— Господи! — Лев Евгеньич, увидев это, подскочил. — Что они творят⁈ Что вы творите!

Тонкий голос его сорвался на крик, а сам учёный бросился бежать, причём подскакивая, как козлик. А из грузовика вывалились чёрные витки провода, этакими уродливыми змеями.

— Вы мне сейчас все настройки собьёте! — крикнул Лев Евгеньич и снова подпрыгнул, кулаками потрясая. — Вам же было сказано, не начинать без меня! Что вы…

— Ишь, попёр, — задумчиво произнёс санитар и скомандовал: — Стоять!

Это уже предназначалось Науму Егоровичу и Женьке. Сам же тип вытащил пачку сигарет, глянул на них и, вздохнув, предложил:

— Будете?

— Тебя Евгеньич сожрёт за нарушение режима, — сказал второй.

Наум Егорович сигаретку взял, да и Женька не стал отказываться.

— Да ладно. Тут как бы его самого не сожрали, — отозвался охранник. — Ишь, засуетились… с чего бы?

И огонька дал. Дым был кисловатым и оставлял странное послевкусие. Хотя, конечно, курил Наум Егорович редко, но сигареты объединяли. Вон и Женька старательно пыхает, выдыхает клубы дыма. А тот, вместо того, чтобы развеяться, окутывает стоящих мягким облаком. Но люди будто не замечали.

— Так известно. Передислоцируемся. Что-то там не так пошло, — сказал тот, что с сигаретами.

— Там не так. Тут не так… валить надо.

— Ты чего?

— Того. Эта хрень ночью… слышал, что говорят?

— Ай, тут постоянно чего-то да говорят.

— Не скажи, — санитар покачал бритой башкой. — Дерьмо это из-под земли выплеснулось? Выплеснулось. И все эти глушилки ему до одного места. А значит, пусть Евгеньич кому другому на уши лапшу вешает, что они работают. Ни хренища они не работают… двое пропали? Куда? А вот понятно, куда. Та тварь сожрала, которую они прячут. Раньше ей людишек водили…

— Да хрень это всё! Сказки!

— Ага. Сказки… я тоже сперва так думала. Ты ж недавно, так? А я тут второй год. И я скажу так, что из тех, с кем я начинал, двое остались. А остальные где?

— Уволились. Текучка…

— Ну-ну… текучка. Попробуй уволиться. Так тебя и отпустили. Это нам твердят… был у меня дружок. Михеич. Вместе начинали. Толковый парень. Здоровый. Одного дня просто не проснулся. А на сердце не жаловался никогда. А оно вдруг раз и всё. Тут вон каждые пару месяцев медосмотр. Думаешь, просто так? От большой о нас заботы? Как бы не так. Нет… и пациенты. С вечера всё нормалёк. Бегать, может, и не бегает, но живой, ходит, дышит, кушает. А в подвалы спустят, вернут. И на утро — всё… видел, какой второй корпус маленький? А почему? А потому как мало у кого получается выжить.

— Ты… чего разболтался?

— Да молчать надоело! Всё надоело! Хоть ты иди сам сдавайся…

— Скажешь тоже.