Екатерина Насута – Ведьмы.Ру 3 (страница 59)
Небо стало темнее, и звёзды высыпали.
Откуда-то со стороны дач донёсся тоскливый волчий вой.
— Ишь… а говоришь, гаубица не нужна, — произнёс Пётр Савельич, оглядываясь. — Тут то строители эти, то волки, и как мирному человеку жить без гаубицы?
Ответа на этот вопрос у Лёхи не было.
— Это Никитка, — сказал он, правда, не очень уверенно, потому как вой был очень уж громким. Душераздирающим.
— Да? Ну тогда ладно. Бросили мелкого, небось…
— С ним Игорёк остался. Так почему она стала такой? Моя мама?
— А кто ж правду знает-то? Почему люди становятся, как ты выразился «такими». Одни говорят, что изнутри идёт, другие — что обстоятельства меняют. Но одних они в узел завязывают, а другие до последнего за принципы держатся. Третьи и вовсе стоят прямо, но ломаются на ерунде сущей, чтоб потом в такое превратиться, что Господи упаси, — тётка Марфа перекрестилась. — Что до твоей матушки, то знаю я всё только со слов Пелагеи. А сколько в них правды — не мне судить. Думаю, обделённою она себя чувствовала. А может, ещё чего… но дар свой стала развивать. Когда подле менталиста живёшь и видишь, чем да как он работает, то поневоле чего-то и ухватишь. Пелагея сперва не замечала. Девчонка учиться стала лучше? Но она и прежде старалась. Учителя хвалят? Так ведь и Милка умненькая и милая, чего ж не похвалить? Одноклассники рядом? И это хорошо. Нашла общий язык. Да и то… я не больно в этих делах разбираюсь, но у менталистов есть такое, что они не внушают, но могут сделать так, что человеку ты нравишься.
— Эмпатическое воздействие? — предположил Пётр Савельевич.
— Умный больно? Оно вроде бы. Вот Милочка эту способность и развила. Пелагея сперва даже помогала. Оно не дар вроде, не нужно его учитывать, а в жизни умение нравиться крепко помогает. Потом Милка психологией увлеклась. Тоже вроде как это… эмпатическое восприятие оттачивать. И Пелагея только радовалась. Как же. Психолог не обязан быть менталистом, но зачатки дара тут очень даже в тему. Самое оно, выходит. Снова начала учить. Одному-другому, потом третьему… а там история в классе случилась.
И тетка Марфа замолчала вдруг.
Закусила губу.
— Она просила, чтоб я рассказала, если кто вопросы станет задавать. Прямо так и… мол, слушай и запоминай. Я и запомнила. Каждое вот слово. А потом забыла. Теперь же спросили и вспомнила.
— За это менталистов и не люблю, — проворчал Пётр Савельич. — Без мыла в мозги заберутся и там гнездо совьют. Ну их…
— В десятом классе Милка была, когда та история приключилась. Девчонка с крыши шагнула. Не одноклассница, нет… в параллельном училась. Происшествие шуму наделало. Вот Пелагея и решила глянуть. Разобраться, что там и как. Вдруг да в этой школе чего-то не того происходит? Вдруг да нагрузки чрезмерные? Гимназия же, из коронных. Туда устроиться непросто, но и учиться там тяжко. Вот и договорилась с руководством да родителями, что протестирует выпускные классы на наличие суицидальных мыслей. Ну и в целом общую эту… эмоциональную… как там её?
— Атмосферу?
— Именно. Проверит, как с нагрузками справляются, не гнетёт ли страх перед экзаменами и всякое такое.
Лёшка вытащил другой пирожок.
— Да и так, подростки же ж… у них в головах какой только дури нет, — сказала тётка Марфа, поглядев отчего-то на Лёшку.
— От твоя правда! — согласился Пётр Савельич и тоже на Лёшку поглядел.
— Я уже не подросток, между прочим!
— А дури всё одно хватает.
Почему-то прозвучало комплиментом. Нет, Лёшка не собирался гордиться избытком дури в своей голове, но как-то оно само собою получилось, что плечи расправились.
— И чего там? Нашла?
— Нашла. Теперь я понимаю, что она и вправду смерть чуяла. И потому рассказала. Больше ж тут никого-то и не было… только ты в лесах пропадаешь.
Пётр Савельич от такого обвинения лишь крякнул.
— И Ульянка мышою шастает, что захочешь — не заметишь. Пелагея сказала, что вроде бы как сперва даже и не поняла, что не так. Всё тихо и спокойно. Благостно, — это слово тётка Марфа произнесла с особым выражением. — На том и поймала, что оно так благостно быть и не должно. Как благостно, когда девчонка погибла вон. Да и то, у подростков страсти кипят. То дружат они, то враждуют, влюбляются, делят… тебе ли говорить. Сам, небось, молодым был.
— Давно уж, — вздохнул Пётр Савельич. — Но да… я тогда крепко родителям жару дал.
— Вот. А тут прям не дети — куколки. И все одно твердят, что она грустная ходила, ни с кем не дружила, то да сё… тогда у Пелагеи и зародилось подозрение. Не хотела верить, конечно. Кто ж в такое поверит-то? Но она специалист. И умела работать…
— Мама, да? Она что-то сделала?
— Твоя мама, если верить Пелагее, оказалась очень талантливой засранкой. Дара ей не перепало, а вот мозгов — от души. И старания. И возможностей развиваться, которыми та сполна пользовалась. Она потихонечку подмяла под себя весь класс. Не в том смысле, что лишила воли там… хотя и лишила по сути. Ну не ментально. Не даром. А вот исподволь так. Словами. Лаской. Помощью. Или тыкая в слабые места. Там Пелагея пыталась объяснить…
— Я понимаю, — прервал Лёшка. — Но… зачем ей это?
— Сперва вроде как игра. Или тренировка. Может, и вправду собиралась стать психологом. С этой вот эмпатией её легко было влезть в душу. Люди сами пускали хорошую девочку.
Милочку.
Мама терпеть не могла, когда её называли Людмилой и уж тем паче, по отчеству. Она была Милочкой. Всегда и для всех. Такой доброй и понимающей, готовой всегда принять, выслушать, утешить…
— Одних она привязала больше… там даже какое-то всё-таки было воздействие, хотя и не особо сильное. Если специально не искать, то и не заметишь. Других уже после. И чем дальше, тем сильнее она уверялась в своей избранности. Особенности. И в праве управлять другими.
— А та девочка… её мама… подтолкнула?
— Не знаю. Та девочка выбивалась. Пришла недавно. Дружить не стала. Наоборот, оказалось, что она ходила к школьному психологу, жаловалась, что класс странный. Только объяснить не смогла, в чём дело. Тот и списал всё на сложности адаптации. Тем более, что так-то никто никого не обижал. Вещи не забирали, гадости не шипели, не били, упаси Боже. Наоборот, то на кулинарный кружок зазывали, то в хор… окружили заботой и вниманием. Не уверена, что сама Пелагея знала ответ. Точнее… она любила дочь. Но не настолько, чтобы прикрыть убийство.
Лёшке хотелось верить.
Очень.
— Пелагея сказала, что граница тонкая. Дара Милочки не хватило бы, чтобы заставить девчонку умереть. Что человек, который хочет жить, и сильному менталисту воспротивится. Но вот отбить это желание вполне реально. Заглушить в душе радость. Вытянуть на поверхность тоску. Проблемы преумножить во много раз. И вот уже ссора с любимым становится катастрофой, а плохая отметка — ещё одной. И там уже кажется, что выхода нет.
— Дочь она не сдала, — произнёс Пётр Савельич.
— А ты бы сам сдал?
— Не знаю. У меня так-то детей нет, но… когда не доказать… и вовсе…
— Именно. Доказать что-то было бы нереально. Но Пелагея забрала Милочку из школы. Мол, пережитый стресс и всё такое. Сама осталась. Вроде как работать с подростками. У неё имелась лицензия, и высочайшего уровня. Родителям нашла, что сказать. Те были рады. Говорит, что два месяца потратила на то, чтоб разорвать связи. Что у некоторых Милочка даже не в голову — в душу влезла. Сама она сперва отрицала, мол, ничего не было. А как поняла, что отрицать смысла нет, виниться стала. Плакать. Говорить, что ничего плохого не хотела. Что сперва просто помогала. Гимназия. Нагрузки огромные. И у многих ещё репетиторы. Олимпиады. Проекты. Плюс экзамены близко. Учителя давят, родители тоже… что одноклассники не справлялись. А она успокаивала.
А небо темнее и темнее.
Знак?
Или просто вечер?
— Делала так, чтоб снизить эту… эмоциональную напряжённость. Когда она высокая, то и конфликты возникают, то друг с другом, то с учителями. А она и учителей взяла, чтоб не придирались, и одноклассников, чтоб не чудили… и вовсе сделала так, что всем хорошо. Она ж будущий психолог. А школьный — глупый и ничего-то не понимает. И вообще ему никто ничего не рассказывают.
— И Паучиха поверила?
— Да. Подростки порой всякое творят. И отнюдь не со злости. А границу, как она сказала, переступить легко. Даже опытные менталисты порой перестают её видеть. И разницу понимать между своим разумом и чужим. До конца учёбы Милочка оказалась под домашним арестом. Не наказание, но чтобы не восстановились разорванные Пелагеей связи. И поступать ей пришлось в другое место. Не знаю, может, сама Пелагея позаботилась, а может, внутреннее расследование какое было. Всё же организация должна была обратить внимание.
— И обратила бы, — буркнул Пётр Савельич.
— В деле поставили отметку. Милочке никогда не разрешили бы работать психологом.
И мама наверняка обиделась бы.
— Она вроде бы поняла. Не огорчилась. Переключилась на финансы… поступила. Но жить отдельно ей Пелагея не разрешала. Да и так приглядывала. На всякий случай. Навещала и университет, и преподавателей. И с однокурсниками беседовала. Милочку это злило. Она пыталась вытребовать свободу, говорила, что осознала, что больше в жизни не повторит, но… — тётка Марфа развела руками. — Пелагея была уверена, что повторит. Слишком рано она поняла возможности, которые открывает дар. И слишком ясно их осознала. И слишком многое могла даже без дара. Поэтому вот и не верила.