Екатерина Насута – Громов: Хозяин теней (страница 31)

Так я стал бомжом.

Не скажу, что итог очень уж удивительный, скорее наоборот, закономерный. Удивительно то, что я не сдох там, на помойке. Как-то приспособился, что ли. Шмотья раздобыл. Научился находить еду. Не только еду. Пил я… да всё, что градус имело и добыть получалось, и пил.

Потом…

Смутно помню. То ли разум мой защищал меня от лишних знаний, то ли в пьяном постоянном угаре ничего в мозгах не откладывалось. В реальность я вернулся, лежащим на земле, а сверху, придавливая меня всею тушей своей, втаптывая в эту землю, навалился бомж. И заскорузлые пальцы его стискивали моё горло.

Вот это я помню.

И вонь, от него исходившую.

И рот раззявленный с пеньками гнилых зубов. Гноящиеся глаза. И хриплый хохот.

Не помню лишь причины, из-за которой мы сцепились. Но понял, что сдохну. Вот тут. На помойке. И так обидно от того стало, что я поднял ослабевшую руку с зажатым в ней осколком кирпича и впечатал его, сколько было силы, в башку. А потом ещё раз и ещё.

Я бил его.

И не мог остановиться, вымещая всё, что в душе накипело. Бил и смеялся. И на психа, верно, походил… дальше? Дальше мне повезло. Хрен его знает, как на этой свалке оказался дядька Матвей. И чем я, заросший, лишайный, как псина, стаи которых бродили окрест, глянулся.

Только помню, как стоял, чуть покачиваясь, а он появился.

Чистенький такой.

В спортивном костюме блестящем, с пантерой на груди и надписью Рuma. Косматые брови. Взгляд острый. И золотой зуб во рту поблескивает.

— Звать тебя как, боец? — спросил дядька Матвей.

— Савка… Громов…

— Громом будешь. Пошли, что ли.

И я пошёл. Не спрашивая, куда и зачем. Просто пошёл, потому что хуже, как мне казалось, быть не могло. А он привёл меня в качалку, в закуток, и сказал:

— Тут пока поживёшь. А там видно будет.

Глава 11

Глава 11

На сей раз в палате темно. Знакомо попискивают приборы на своём, на медицинском. Дремлет медсестра. И почему-то злит, что эта — из здешних. Она-то ничего плохого мне не сделала. Тут в целом нормальный персонал. Дрессированный.

Но вот злит.

Или не она, а то, что вернулся? С Савкой мне интересней.

Перебраться бы туда полностью. Душою там, или разумом, а тут бы тело пусть и помирало. Глядишь бы, скорее и померло бы.

И желание становится острым.

Но… давлю.

Для меня, конечно, вариант хороший. А вот Савке каково жить будет с голосом в голове? Это ж натуральное раздвоение личности. И вдруг да две души в одном теле не уживутся?

Тогда что?

Я вытесню Савку?

Даже если уживутся, я ж себя знаю. Раз сдвинул, другой. А там и вовсе уберу. Нет, неправильно это. И дядька Матвей из головы не идёт.

Тренер.

Когда-то даже весьма именитый. И ученики у него имелись с медалями, вроде и олимпийскими даже, и почёт с уважением, пока там, наверху, в кабинетах он кому-то дорогу не перешёл. Я в тех игрищах тогда не разбирался, но знаю, что при желании любого выдавить можно.

Вот и его.

То на сборы не позвали, то позвали, но с большим опозданием. То дёргать начали с проверками. То учеников перспективных увели, вроде как для их же пользы. В общем, в девяностые дядька Матвей вовсе оказался за бортом со своим спортивным залом да квартиркой над ним.

Жена ушла.

Детей не нажил.

И вот злость ли его взяла, обида ли за такую жизненную несправедливость, а может, понял, что терять особо нечего, а шанс вот он. И собрал свою «группу спортивной молодёжи».

Кто-то был из числа учеников.

Кого-то он во дворах подобрал, руководствуясь одними лишь ему понятными критериями. Меня вон вовсе со свалки приволок. Заставил помыться, постриг налысо, подарил костюм, спортивный, блестящий. Мне в жизни никто никогда и ничего не дарил. Я там и сел в уголочке на маты и всё щупал этот костюм, мял такую чудесную переливчатую ткань, удивляясь, что эта вот красота — она моя.

И дёргался, думая, что попросят взамен.

А дядька Матвей принёс миску с вареной картошкой и пакет с кефиром.

— Ешь, — сказал он тогда. — Давай, а то кожа да кости.

И я ел.

А он сидел и глядел с прищуром так. У него со зрением проблемы имелись, а очки носить стеснялся. Потом мы говорили. Точнее он. Расспрашивать пытался, только я от разговоров отвыкший был. Да и никогда-то ни с кем по душам не приходилось.

Он же рассказывал.

Про себя.

Про зал этот.

Про жизненную несправедливость и новые времена, которые шанс дают молодым и сильным, если те готовы рискнуть.

Потом и ребята пришли. И как-то стало шумно, тесно. И странно. Потому что никто не пытался отнять куска и не видел во мне конкурента. Наоборот… нет, своим сразу я не стал.

Больно.

Не в теле. К этой я привык. В душе больно.

Он же ж учил нас. Тренировал. И вправду был отличным тренером, если сумел не с малых лет, а меня, здорового уже, в бойцы вывести, чтоб не хуже других.

И лучше.

— У тебя, Гром, — сказал дядька Матвей как-то под настроение. — Способности. Их бы с детства развивать. Был бы ты тогда олимпийским чемпионом. Да и характер соответствующий. А характер в этом деле ещё важнее способностей.

— Почему?

— Потому что если характера бойцовского нет, то никакие способности не спасут. А ты давай, не отвлекайся… и думай, как бьёшь. Живой противник — это тебе не груша. Запомни, к противнику надо относиться с уважением, даже к слабому, потому что и слабый способен удивить…

Я будто услышал снова этот тихий спокойный голос, который наставлял.

Объяснял.

Указывал.

И снова объяснял. Раз за разом…

Мы ж верили ему. Он был… мозгом? Поначалу у нас самих мозгов хватало лишь на то, чтоб отнять и отнятое поделить без драки.

Совестью?

Сомнительно. Теперь, как понимаю, с совестью у всех проблемы имелись и немалые. Но дядька Матвей придумал кодекс.

Долбаная игра, изрядно ему облегчившая жизнь.

А нам…